fly

Войти Регистрация

Вход в аккаунт

Логин *
Пароль *
Запомнить меня

Создайте аккаунт

Пля, отмеченные звёздочкой (*) являются обязательными.
Имя *
Логин *
Пароль *
повторите пароль *
E-mail *
Повторите e-mail *

Помощь проекту.

Вебмани кошельки.
R772131193295 (RUB)
U838722807673 (ГРН)
Z206115187765 (USD)
Буду благодарен за любую помощь.
Сентябрь 2017
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
28 29 30 31 1 2 3
4 5 6 7 8 9 10
11 12 13 14 15 16 17
18 19 20 21 22 23 24
25 26 27 28 29 30 1

Спасибо

1 1 1 1 1 1 1 1 1 1 Рейтинг 4.25 (4 Голосов)

Рейтинг:  0 / 5

Звезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активна
 

Из неопубликованной рукописи Фридриха Вильгельма Клемма. В начале 2000-х автор разрешил напечатать нижеприведённый отрывок.

Родился 4 февраля 1914 года. До марта 1942 года был командиром III батальона 267-го пехотного полка 94-й пехотной дивизии. Был рекомендован к зачислению на курсы генерального штаба, стал адъютантом офицера Ia [оперативное управление] 94-й пехотной дивизии. После роспуска дивизии был в чине капитана при артиллерийской группе под Сталинградом.
Во время одной из атак 17 января 1943 года был тяжело ранен, закопался в землянке и провёл неделю в таком состоянии и без еды при температуре -25.

Ледяной степной ветер задувал над окрестностями Сталинграда. Он бросал сухой снег в пустые лица уже не похожих на человеческие фигуры. Было утро 23 января 1943 года. Великая немецкая армия билась в агонии. Для масс слонявшихся, осунувшихся и ослабевших солдат больше не было спасения.
Несколькими часами ранее я был одним из этой безнадёжной толпы, приговорённый к поражению. Затем армейский квартирмейстер [подполковник Вернер фон Куновски] нашёл меня в заброшенном блиндаже, я был в бреду из-за ранения, растряс меня и донёс до штаба 6-й армии. Там я получил разрешение на вылет и приказ добраться до последнего вспомогательного аэродрома в юго-западном углу Сталинграда.
4 часа я пробирался к своей цели на двух руках и одной здоровой ноге через снег по колено. Рана в верхней части правого бедра с каждым движением причиняла мне сильную боль. Вперёд, вперёд, говорили мне мои последние резервы воли, но моё измождённое тело больше не могло двигаться. Месяцы, проведённые на кусочке хлеба в день: в несколько последних дней снабжение вообще прекратилось. Добавить сюда и моральный гнёт от этого первого ужасного поражения наших войск. Я лежал, полностью погребённый под маленьким сугробом, и вытирал снег с лица рукавом своей рваной шинели. Был ли смысл в этих усилиях? Русские разделались бы с раненым с помощью приклада. Для их заводов и шахт им нужны были только здоровые пленные.

Этим утром начальник штаба армии [генерал Артур Шмидт] отговорил меня от мрачных планов. «Просто попробуй добраться до аэродрома», — сказал он, пока подписывал моё разрешение на вылет, — «Серьёзно раненых всё ещё вывозят. У тебя всегда много времени, чтобы успеть умереть!». И вот, я полз. Возможно, всё ещё был шанс на спасение из этого гигантского отрезка земли, превращённого человеком и природой в ведьминский котёл. Но сколь бесконечен был этот путь для человека, который волочился по нему словно змея? Что это за чёрная толчея там на горизонте? Неужели это аэродром или лишь мираж, созданный перевозбуждённым, лихорадочным сознанием? Я взял себя в руки, протянул ещё три или четыре метра и затем остановился, чтобы передохнуть. Только не ложиться! Или со мной случится то же, что с теми, мимо кого я только что прополз. Они тоже хотели всего лишь немного передохнуть во время своего безнадёжного марша в Сталинград. Но изнурённость была выше их сил, а жестокий холод сделал так, что они никогда не проснулись. Можно было им почти позавидовать. Они больше не испытывали ни боли, ни беспокойств.

Спустя примерно час я достиг аэродрома. Раненые сидели и стояли близко друг к другу. Задыхаясь, я пробрался к центру поля. Я забросил себя на кучу снега. Метель утихла. Я посмотрел вдоль дороги за взлёткой: она вела назад в Сталинград. Отдельные фигурки с огромным усилием тянули себя к окраинам. Там, в зияющих руинах этого так называемого города они надеялись найти укрытие от мороза и ветра. Казалось, массы солдат пошли по этой дороге, но сотням это не удалось. Их окоченелые трупы были как столбы на этой навевающей ужас дороге отступления.
Русский мог бы занять эту территорию уже очень давно. Но он был строг и в день проходил лишь обозначенное расстояние. Зачем ему было торопиться? Никто больше не мог его победить. Словно гигантский пастух, он погонял этих побеждённых людей со всех сторон в направлении города. Немногие, кто ещё, быть может, летали вокруг в самолётах люфтваффе, не в счёт. Казалось, русский подарил их нам. Он знал, что все здесь серьёзно ранены. Около меня на плащ-палатке лежали двое. У одного была рана в животе, у второго не было обеих рук. Вчера вылетела одна машина, но с тех пор разыгралась снежная буря, и было невозможно приземлиться, рассказал мне человек без рук с отсутствующим взглядом. Приглушённые стоны слышались вокруг. Вновь и вновь санитар пересекал полосу, но в целом он тут ничем не мог помочь.

Вымотанный, я потерял сознание на своей куче снега и впал в беспокойный сон. Вскоре мороз разбудил меня. Стуча зубами, я оглянулся вокруг. Инспектор люфтваффе шёл через взлётную полосу. Я крикнул ему и спросил, есть ли шансы улететь. Он ответил, что 3 часа назад им передали по радио: три самолёта вылетели, они сбросят припасы, но приземлятся или нет — неясно. Я показал ему своё разрешение на вылет. Покачав головой, он сказал, что оно недействительно, нужна подпись начальника санитарной службы армии [генерал-лейтенанта Отто Ренольди]. «Иди и поговори с ним», — закончил он, — «тут всего 500 метров, вон там в овраге…».

Всего 500 метров! И вновь — великое усилие. Каждое движение отдавалось болью. Одна мысль об этом ослабила меня, и я скатился в полусонное состояние. Внезапно я увидел свой дом, мою жену и дочь, а за ними лица павших товарищей. Затем ко мне подбежал русский, поднял винтовку и ударил. Охваченный болью, я проснулся. «Русским» был санитар, который пнул меня в раненую ногу. Их было трое, с носилками. У них, видимо, было задание убрать трупы со взлётной полосы. Он хотел проверить, жив ли я. Это неудивительно, т.к. моё сжавшееся, бескровное лицо, скорее, выглядело как у трупа, чем у живого человека. Краткий сон придал мне немного сил. Я попросил санитаров описать мне путь к медицинскому блиндажу, с намерением добраться до него. Я протащил себя вперёд на последнем издыхании. Казалось, прошла вечность, прежде чем я сидел перед начальником санитарной службы. Я описал ему происшествие и получил его подпись. «Этот баран мог бы и не отправлять тебя сюда», — сказал он, пока подписывал, — «подписи штаба армии достаточно». Затем он послал меня в соседний блиндаж. Врач хотел сменить мою повязку, но я отказался. Чувство острого беспокойства звало меня покинуть тёплый блиндаж. После энергичного выползания из оврага, я вернулся на аэродром. Поискал глазами инспектора, увидел его недалеко от моего сугроба. Теперь мои бумаги были в порядке, сказал он. Я решил быть умнее и не стал называть его бараном: может, это мне и спасло жизнь.

Во время нашей беседы над полем раздался шум моторов нескольких самолётов, летевших по направлению к нам. Это были русские или наши спасители? Все взгляды устремились в небеса. Нам были видны лишь смутные движения в светлом покрове небес. Снизу зажгли сигнальные огни. И затем они спустились, словно гигантские хищные птицы. Это были немецкие He 111-е, снижавшиеся большими кругами. Сбросят ли они лишь контейнеры с провизией, приземлятся ли, чтобы забрать нескольких из этих несчастных, подстреленных людей? Кровь бурно неслась по артериям, и, несмотря на холод, было жарко. Я расстегнул воротник моей шинели, чтобы удобнее было смотреть. Все усилия и страдания последних дней, недель и месяцев были забыты. Вон там было спасение, последний шанс попасть домой! Внутри себя каждый думал о том же самом. Значит, нас не списали и не забыли, они хотели нам помочь. Как огорчительно было чувство, что тебя забыли!
В секунду всё изменилось. Вначале все вздохнули с облегчением. Затем на большом аэрополе начался внезапный переполох, как в разрушенном муравейнике. Кто мог бежать, бежал; куда — никто не знал. Им хотелось быть там, где приземлится самолёт. Я тоже попытался встать, но после первой попытки упал, охваченный болью. Вот я и остался на своём снежном холме и наблюдал за этим бессмысленным неистовством. Две машины коснулись земли и покатились, загруженные до предела и пружинистые, чтобы остановиться в 100 метрах от нас. Третья продолжала кружить. Словно разлившаяся река все устремились к двум приземлившимся машинам и облепили их тёмной, волнующейся толпой. Коробки и ящики выгружали из фюзеляжа самолёта. Всё делалось с предельной скоростью: в любую минуту русские могли занять эту последнюю взлётную полосу немцев. Никто не мог им помешать.

Внезапно стало тихо. У ближайшего самолёта появился медик в чине офицера и прокричал невероятно чётким голосом: «Мы берём на борт только сидячих тяжелораненых, и лишь по одному офицеру и семь солдат в каждый самолёт!».

На секунду установилось мёртвое молчание, а затем тысячи голосов с возмущением завыли подобно урагану. Теперь — жизнь или смерть! Всем хотелось быть среди восьми везунчиков, попадавших в самолёт. Один толкал другого. Ругань тех, кого отталкивали назад, усиливалась: крики тех, кого затаптывали, раздавались по всей полосе.
Офицер спокойно взирал на это безумие. Казалось, он привык к этому. Раздался выстрел, и я вновь услышал его голос. Он говорил, повернувшись спиной ко мне; я не понял, что он сказал. Но я видел, как сразу же часть толпы без слов отпрянула от машины, упав на колени там, где стояли. Другие офицеры-медики выбирали из толпы тех, кого погрузят.
Совсем забыв себя, я сидел на своей куче снега. После стольких недель полусна, эта бьющаяся жизнь совсем меня покорила. Прежде чем мне стало ясно, что больше и речи не может идти о моём спасении, плотный поток воздуха почти сдул меня с места. В ужасе я обернулся и всего в нескольких шагах от меня увидел третий самолёт. Он подкатился сзади. Огромный пропеллер почти разрубил меня. Окаменев от страха, я сидел не шелохнувшись. Сотни человек бежали со всех сторон в моём направлении. Если и был шанс на спасение, то это был он! Массы сталкивались, падали, одни топтали других. Что меня не постигла та же участь, было лишь благодаря навевающим ужас, всё ещё вращающимся пропеллерам. Но теперь полевые жандармы сдерживали натиск. Всё медленно успокаивалось. Упаковки и тару выкидывали из машины прямо на промёрзшую землю. Никто из голодавших солдат и не думал об этом бесценном провианте. Все напряжённо ждали погрузки. Офицер, командовавший ей, забрался на крыло. В наступившей тишине я услышал, почти над своей головой, судьбоносные слова: «Один офицер, семь солдат!». И всё.

В момент, когда он развернулся, чтобы слезть с крыла, я узнал в нём своего инспектора, человека, который отправил меня в эту сумасбродную погоню за начальником санитарной службы, а он узнал меня. С приглашающим жестом он крикнул: «А, вот и ты! Иди сюда!». И, повернувшись ещё раз, он добавил деловым тоном: «И семь солдат!».
Ошеломлённый, я, наверное, секунду просидел на своём снежном стуле, но лишь секунду — ибо затем я встал, ухватился за крыло и проворно добрался до грузового отсека. Я заметил как стоявшие вокруг меня безмолвно отодвигались, и толпа давала мне пройти. Моё тело разваливалось от боли. Меня внесли в самолёт. Шум вокруг меня превратился в радостный крик: я потерял сознание. Должно быть, всего лишь на несколько коротких минут, потому что когда я очнулся, то услышал как инспектор считает: «Пять». Значит пятерых уже погрузили. «Шесть… Семь». Пауза. Кто-то крикнул «Сядьте плотнее!», и они вновь начали считать. Мы вдавили себя друг в друга. «Двенадцать», — слышал я, а потом, — «тринадцать…, четырнадцать…, пятнадцать». Всё. Стальные двери были закрыты рывком. Места было лишь для восьми, а они взяли на борт пятнадцать.

Пятнадцать человек были спасены из ада Сталинграда. Тысячи остались позади. Сквозь стальные стены мы чувствовали сосредоточенные на нас взгляды тех отчаявшихся товарищей. Передавайте Родине привет от нас, наверное, были их последние мысли. Они ничего не говорили, они не махали, лишь развернулись и знали, что их жуткая судьба предрешена. Мы летели к спасению, они шли к годам смертоносного плена.

Мощный рёв двигателей выдернул нас из наших предвзлётных мыслей. Неужели мы действительно спаслись? Ближайшие минуты покажут. Машина крутилась на негладкой земле. Пропеллеры выдавали всё, что можно. Каждой клеткой своего тела мы дрожали вместе с ними. Затем внезапно шум резко прекратился. Похоже, мы поворачивали. Пилот повторил манёвр. Заднее стекло в кабине пилота открылось, и он крикнул в отсек: «Мы перегружены — кто-то должен выйти!». Наше счастливое горение как ветром сдуло. Теперь пред нами была лишь ледяная реальность.
Выйти? Это что значит? Молодой пилот с надеждой уставился на меня. Я был старшим офицером, я должен был решать, кто выйдет. Нет, этого я сделать не мог. Кого из тех, что на борту, только что спасённых, мог я выбросить на бессмысленную гибель? Покачав головой, я посмотрел на пилота. Сухие слова сорвались с моих губ: «Никто не покидает самолёт». Я услышал облегчённые вздохи тех, что сидели рядом. Я почувствовал, что все сейчас ощущали себя одинаково, хоть и не было проронено ни слова одобрения или несогласия. Пилот потел. Он выглядел так, как если бы хотел протестовать, но когда увидел все эти решительные лица, он повернулся назад к приборной панели. Его товарищи в кабине, наверное, сказали ему: «Попробуй ещё раз!». И он попробовал! Наверное, мало когда пятнадцать человек молились столь искренне своему Богу, как это делали мы в те решающие моменты.

Моторы взревели ещё раз, запев свою грозную песню. По снежным следам, оставленным двумя другими машинами, стройная махина тускло-серого цвета с силой покатилась по взлётной полосе. Внезапно я почувствовал неописуемое давление в животе — самолёт покидал землю. Он медленно набирал высоту, дважды кружил вокруг поля, и затем повернул на юго-запад.

Что было под нами? Не серые ряды товарищей, что мы оставили позади? Нет, эти солдаты были в коричневой униформе. Русские брали аэродром. Ещё бы несколько минут, и мы бы не успели ускользнуть. Только в тот момент мы поняли всю суровость положения. Воистину, это было спасение из когтей смерти в последнюю минуту! Ещё лишь несколько секунд русских было видно, затем облако взяло нас под свой спасительный покров.

спасибо


Комментарии   

# Ocheret49 2017-04-07 03:25
Сравните "один офицер и семь солдат" немцы в Сталинграде и вывоз начальства из Севастополя.
# VeterS 2017-04-08 04:55
Однако замечу, с точки зрения тех, кто остался в тот момент на аэродроме и не улетел, вряд ли они считали это справедливо по отношению к ним.
# Артемий 2017-04-07 05:30
Не знаю. Я ни в Сталинграде ,ни в Севасте при эвакуации не был.
Пэтому даже ад и израиль описанного с настоящим - произошедшим сравнить трудновато.
+1 # Ocheret49 2017-04-08 17:19
Что они считали несправедливым" VeterS"? Речь совсем не о том.В Севастополе на мысе Херсонес бросили около 100 тысяч защитников Севастополя,в основном раненных.При этом все руководство обороной,все командиры,начин ая с командиров полков,все партийное руководство и даже партархивы,были эвакуированы,А солдат даже не пытались спасать.Поэтому я сравниваю с немецкой эвакуацией из Сталинграда.
+2 # vasev 2017-04-08 18:53
Точно известна цифра попавших в плен на завершающей стадии битвы в городской черте Сталинграда с 10 января по 22 февраля 1943 года — 91 545 человек, из них около 2500 офицеров, 24 генерала и фельдмаршал Паулюс. Всего вермахт и союзники потеряли более 1,5 млн чел. убитыми, ранеными и пленными.
По Севастополю: По советским архивным данным число пленных в Севастополе не превышало 78 230 человек. Манштейн более осторожно сообщает о том, что на крайней оконечности полуострова было взято в плен 30 000 бойцов Красной Армии и около 10 000 в районе Балаклавы
# Артемий 2017-04-09 04:02
Говорят Сталин особенно хищно улыбался,когда приказывал оставить в плену весь этот народ в Севасте.
А потом такой-" ...и запищитэ их в прэдатэли , Всэх известных родствэнныков - рэпрэсыровать."
+1 # Ocheret49 2017-04-09 04:56
Скажите vasev это принципиально бросили 50 или 100 тысяч? Весь смысл моего поста в разнице подходов к солдатам.Ведь в Севастополе ни одного нашего генерала в плен не взяли,а Паулюс со своими генералами до конца остался со своими солдатами.Правд а был пленен один генерал-майор Новиков,которог о оставили командовать остатками войск на Херсонесе.Он их бросил и на катере попытался уйти,но немцы катер перехватили.
# Артемий 2017-04-09 05:58
Цитирую Ocheret49:
Скажите vasev это Паулюс со своими генералами до конца остался со своими солдатами.Правда был пленен один генерал-майор Новиков,которого оставили командовать остатками войск на Херсонесе.Он их бросил и на катере попытался уйти,но немцы катер перехватили.

Паулюс несомненно герой . А все советские начальники ссыкуны и предатели. Они хотели на автострадных танках Европпу захватить, а Адик Усатого кинул и первый напал. А америка всех спасла .И Англия выиграла войну. Если бы не лендлиз-совку бы конец.
+1 # vasev 2017-04-09 12:08
Так Адик Паулюсу фельдмаршала дал ,чтоб он застрелился и не сдался.А он ,цельный фельдмаршал, положил на всё и сдался Советам . Не кошерно!
http://inosmi.ru/world/20160507/202554044.html
# Артемий 2017-04-10 05:04
Цитирую vasev:
Так Адик Паулюсу фельдмаршала дал ,чтоб он застрелился и не сдался.А он ,цельный фельдмаршал, положил на всё и сдался Советам . Не кошерно!
http://inosmi.ru/world/20160507/202554044.html

Кстати по ссылке. читал фошиста, нашли сапёры под Смоленском проверяя мост наполеоновского орла . Ну.. автора это дело впечатлило. Как говорится "вдруг как в сказке скрипнула дверь..." сдался под сталинградом товарищ.вторая часть книги описывала аццкий гулаг. Он там в шахтах каких-то работал, потом на стройке в Москве..
# Ocheret49 2017-04-09 17:08
Напомню старый анекдот.Америка нцы армянскому радио задали вопрос :"Может ли советский рабочий за трех месячную з/п купить автомобиль?"АР долго думало,а затем ответило :"А у вас негров вешают" Такого же типа я получил ответ от # Артемий .Когда не знаешь что сказать,то побольше словесного мусора.Главное не отвечать конкретно,а вокруг да около и лучше как сейчас с надрывом.
# Артемий 2017-04-10 04:52
Да собсно читал я как то одного офицера немецкого из разведотдела антифашиста Паулюса, примечательно сказать что творилось в кулуарах .Там Бок по моему звонил сабжу, давай мол спасу с севера 20-километровый прорыв и алес -звездалес... А он тупил-тупил не могу мол ослушаться приказа стоять насмерть.. а потом вообще сдался нахер.Цитата:
.Когда не знаешь что сказать,то побольше словесного мусора.Главное не отвечать конкретно,а вокруг да около и лучше как сейчас с надрывом.
Да в принципе в обсуждениях истории бывает только три позиции.
1- Повинится и покаяццо . Сталин-тиран Омэрико победило.
2-Всё что касается проклятого совка-тюрьмы народов замалчивается т.е. соцгарантии, и тп. Но стопицот сортов колбасы не было и это ранит прямо в сердце.
3- Оправдание, я бы сказал преступное оправдание сталинизьма, т.е ну было и было . на тот момент это было нужно.ибо полюбэ никак.
Я вот к третьей категории отношу себя.Ибо человек офигенно зависит от истории. На самом деле. И если он считает свою историю не правильной, то как бэ понимаете,да?
Поэтому надрыв здесь полюбэ не уместен. Ну было и было. Кстати я против негров. Выпивал тут с одним кубинцем . жена русская, ребетёнок - мутант. как только музыка заиграла- негр дёргаться начал. Танцы говорит в крови у них. Тупиковая ветвь. Иногда бросалось в глаза что кое-кто прав... Я о победе по бегу на одной из олимпиад. У что я упустил? правильно ! Царь-нашевсё

И это, Ocheret49 , я за всё хорошее , против всей херни . как поёт СШ. Человеки мне не враги.

Комментарии могут оставлять, только зарегистрированные пользователи.