fly

Войти Регистрация

Вход в аккаунт

Логин *
Пароль *
Запомнить меня

Создайте аккаунт

Пля, отмеченные звёздочкой (*) являются обязательными.
Имя *
Логин *
Пароль *
повторите пароль *
E-mail *
Повторите e-mail *
Captcha *
Ноябрь 2017
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
30 31 1 2 3 4 5
6 7 8 9 10 11 12
13 14 15 16 17 18 19
20 21 22 23 24 25 26
27 28 29 30 1 2 3

Спасибо

1 1 1 1 1 1 1 1 1 1 Рейтинг 4.17 (3 Голосов)

Рейтинг:  0 / 5

Звезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активна
 

" Поступил приказ отступить к Лидзбарскому треугольнику,медлить было нельзя - движение разрешалось только в ночное время. По улицам и дорогам - безостановочно шли солдаты - разрозненными колоннами и мелкими группами, все по отдельности; управление войсками было полностью утрачено, и все терялись в царившей вокруг суматохе. В толпе попадались повозки семей фермеров, уехавших в последнюю минуту и успевших прихватить с собой скот.
  Именно от них мы услышали поразительную историю, которую позже подтвердили многие. Как раз в тот момент, когда фермеры, готовясь к отъезду, грузили повозки, появился русский патруль. Люди перепугались до смерти и подумали, что настал их последний час. Но русские повели себя достойно. Они помогли фермерам закончить погрузку, запрягли лошадей и не отказались от предложенного им угощения. Кто-то принес им попить. Они вели себя вполне дружелюбно и пожелали фермерам благополучно добраться. "Нас можете не бояться, - предупредили они напоследок. Но будьте осторожны. Скоро подойдут остальные вместе с комиссаром, и вот тогда вам не поздоровится".


++++++++++
  Отдохнув, наш взвод снова отправился в путь, приближаясь к пункту назначения. За время пути ситуация на фронте не изменилась, но здесь враги уже не могли настигнуть нас. Мы находились в безопасности и предполагали, что русские атакуют хорошо укрепленный Лидзбарский треугольник. И вот тогда начнется долгожданное контрнаступление и всю провинцию очистят от врагов.  Чем ближе мы подходили к отдаленным от фронта городам, в которых еще не сталкивались беженцы и отступавшие солдаты вермахта, тем больше убеждались, что война их не коснулась. Никто в этих местах не желал признавать, что ситуация критическая. Лишь немногие жители упаковывали скарб, вещи и всерьез задумывались об эвакуации. Например, в городке Р. было невозможно поесть без денег. Мужчина за прилавком ссылался на какие-то там уложения и правила, на наш взгляд, давно утратившие смысл. Здесь, как и раньше, преобладал бюрократический подход ко всему.
  В этом городе жил мой родственник, владелец мясной лавки. Дела у него шли неплохо, и магазин был забит отличным мясом. Вместе с моим "личным составом" из пяти человек мы спустились за здание госпиталя и воздали должное свежим, горячим сосискам и другим вкуснейшим вещам (кстати сказать, не заплатив ни пфеннига). Мы тогда от души набили животы, как потом выяснилось, это был наш последний роскошный завтрак на земле Восточной Пруссии. Вскоре радушного хозяина лавки схватили русские, и он, скорее всего, сгинул где-нибудь за Уралом.
  В Браунсберге приходилось буквально проталкиваться через остатки других частей фольксштурма. Скоро прибудут новые войска, и всех аккуратно перепишут. Зазвучат высокопарные речи. Один за другим последуют построения. Потом снова начнется неразбериха, будто на самом деле происходит что-то важное. Толстопузые, излучающие уверенность партийцы будут сменять друг друга, делая вид, что, мол, победа у них в кармане, а потом снова исчезнут в недрах своих необъятных лимузинов.
  Город до отказа забит частями вермахта и беженцами, собирающимися перейти по льду замерзшего Вислинского залива на запад. Еще я встретил знакомых, которые разыскивали своих родственников, но ничем не мог им помочь. Никто не мог помочь друг Другу в ту пору, мы все оказались брошены на произвол судьбы.
  Громкоговорители изрыгали команды. Расклеенные повсюду плакаты угрожали, что каждый, кто покинет без разрешения свою часть, будет немедленно расстрелян или повешен. Каждый немец старше 16 лет должен явиться на ближайший сборный пункт. Здесь враг будет окончательно разбит, победа будет за нами и так далее.
  И хотя никто больше не прислушивался к воплям из громкоговорителей, никто не осмеливался открыто высказать свою точку зрения, опасаясь вездесущих гестапо и СС. Все были сыты по горло этими "впереди у нас", "в дальнейшем", "скоро". Откуда бралась подобная уверенность? В небе постоянно что-то происходило, вели огонь зенитки. Иногда на нас обрушивал залпы и враг, но бомбардировок не было.
  Сразу за городом начинался лес, буквально кишевший русскими. Почти все стояли в боевом охранении, без него было никак не обойтись.
  Русские прорывались все дальше и дальше и вели себя дерзко. Перестрелки на сторожевых постах случались все чаще, причем ближе к нам. Движение по Фриш-Гаф не прекращалось ни днем, ни ночью. В темное время суток слышимость была лучше и иногда можно было даже разглядеть отдельные вспышки выстрелов со стороны Фрауенбурга, расположенного примерно в 20 километрах от нас.
++++++++++++++
  Русские выяснили, что в этом районе сосредоточена тяжелая немецкая артиллерия, но не могли обнаружить, где именно; их разведывательные отряды тянуло сюда, как магнитом, и у нас не было ни минуты отдыха. Бронепоезд продолжал посылать сигналы, он был безупречно замаскирован, но позиции сменить не мог. В результате он был окружен, и экипаж защищался до последнего патрона.
  Охотничий домик лесничего, где расположилась немецкая часть, захватили врасплох. Перебили всех до единого. Мы получили приказ внезапно атаковать русских, отбить сторожку и, по возможности, взять пленных. Но берлога была пуста. Делать было нечего - мертвые не могли нам рассказать правду. По-видимому, бой был коротким и решительным. На груде дров болталась набитая сумка. Я открыл ее, и какая радость для всех нас - внутри оказалось 800 сигарет и немного табака. Наверное, русские ее не заметили.
+++++++++++++++
  Один из наших вестовых сообщил о продвигавшемся к мощенному кирпичом дворику русском танке Т-34. Район там холмистый и поросший лесом. Вооружившись фаустпатронами, я тут же направился к дороге. Кураж охотника охватил и моего однорукого товарища Г. Он последовал за мной, и вскоре до нас донесся гул двигателя. Потом показался и сам танк, но он был слишком далеко. Незаметно подобраться поближе не представлялось возможным.
  Танк ехал прямо на нас, создавалось впечатление, что экипаж обнаружил нас и собрался переехать гусеницами. Затем машина снова остановилась, башня стала поворачиваться к заливу, ведя беспорядочную стрельбу. До Т-34 было все еще слишком далеко, недолго было и промахнуться. Если подпустить его ближе, нас точно обнаружат и вмиг уложат из пулемета, если же танк сменит направление, мы его упустим. На какое-то время мне открылся бок машины. Прицелившись чуть повыше башни, я нажал на спуск. Промазал! Досадно!
  Никогда прежде я не испытывал подобного волнения. Мой товарищ передал мне второй фаустпатрон, я трясущимися руками отвинтил крышку и удостоверился, что оружие в порядке. Тут вновь загудел двигатель, танк снова появился в поле зрения, но на этот раз он на полном ходу мчался вперед. Я выстрелил, взяв слишком низко, но разрывом у танка вырвало часть гусеницы и вышибло кусок задней стенки. Экипаж быстро покидал машину через башенный люк.
  Так как, кроме пистолетов, другого оружия у нас не было, мы быстро отступили к нашему самоходному орудию. Русские успели выбраться наружу, над танком клубился дым. Потом мы сообразили, что он загорелся после попадания снаряда нашего противотанкового орудия, укрывшегося в камыше.
  Вскоре мы получили приказ следовать в Данциг. Это был самый удобный момент для побега, все больше и больше народу выбирали этот путь и бесследно исчезали. Старый проверенный способ попасть домой - самострел, но он теперь не срабатывал, каждый такой случай тщательно расследовали, после чего строжайше наказывали.
  К линии фронта был послан передовой отряд из 4 человек, у каждого имелся длинный шест, при помощи которого они проверяли большие дорожные участки на наличие ям или воронок. За ними следовал человек с компасом, колонны солдат и вещевой обоз. Вооружившись сразу двумя автоматами, я обеспечивал прикрытие с тыла.
  Позади нас прогремели выстрелы. На наше счастье, русские стреляли просто для острастки, ведя беспокоящий огонь, и пули вреда не причиняли. Мы увеличили темп. Те из нас, кто шел сзади, долгое время не могли докричаться до остальных, наконец перед нами притормозила одна повозка, затем вторая. Двое наших были ранены. Они были в крови, стонали, но повозки продолжали следовать дальше. Я дал несколько свистков, попытался сигнализировать и светом карманного фонаря, рискуя, что нас обнаружат. Наконец водители поняли, в чем дело, и все же остановились.
  Подоспел доктор и осмотрел обоих раненых. Их перенесли на повозки, и мы снова, как можно быстрее, отправились в дорогу. Мне показалось, будто бабочка коснулась моей шеи. Дотронувшись до шеи, я почувствовал, что ворот расстегнут: мне снова повезло.
++++++++++++
  Уже развиднелось, и я решил все же осмотреть свою правую ногу. Уже довольно долго я ощущал в ней сильное жжение. В ботинке зияли две дыры, мизинец торчал наружу, и я разглядел запекшуюся кровь. Куртка и штаны были исполосованы вдоль и поперек, как будто я продирался сквозь колючую проволоку.
  На косе были видны следы недавней военной операции - именно здесь мы увидели первых повешенных, мужчин и женщин, тела их покачивались на деревьях. Их "преступления" были перечислены на висевших у них на груди кусках картона. Вначале было дико смотреть на них, но некоторое время спустя, когда среди повешенных стали попадаться и солдаты всех рангов, мы привыкли и уже не глазели на этих несчастных. Всех нас мучил один и тот же вопрос - почему хорошо подготовленные, опытные солдаты не оказывали врагу сопротивления? Неужели эти люди лишились рассудка или сил? Почему ни один армейский командир не пожелал уберечь нас от гибели? Почему никто не прикончил безумца, стоявшего у руля нашей страны?
   А потом нам попались с важными шишками и разряженными в пух и прах шлюхами машины командиров вермахта, куда на ходу подсаживали женщин и девушек. Следовало, конечно, дать пару очередей по колесам, но никто не решался - как-никак за такое можно было запросто угодить под военно-полевой суд, а те не церемонились, все сводилось к тому, чтобы как можно быстрее подыскать подходящее дерево с крепкими ветками.
++++++++++++
  Мое "подразделение" здорово сократилось, и нам оставалось лишь сдать лишнее оружие и боеприпасы, и теперь я мог, как говорится, отправиться на все четыре стороны. Но стоило ли? Затеряться в окружающей суматохе и тем самым расписаться в собственной трусости? Нет, так поступить я не мог. Я горел желанием снова увидеть русских, поквитаться с ними и, если потребуется, достойно встретить свой конец. Даже слепому было видно, что все катится к чертям - возможно, мне удалось бы сбежать в Швецию или в Данию, но раз я решил остаться, надо было продвигаться к фронту, где перспектива погибнуть с честью была более чем сомнительна.
  К несчастью, в этот же день части СС меняли место дислокации, и возможность сбежать была упущена. Вместо этого я пополнил личный состав батальона в Нойштадте, к счастью для меня, батальон как раз закончил путь.
++++++++++++
  Русские захватили весь округ. Наше командование не хотело или не могло продолжать оказывать сопротивление. Решаю подбить проезжающий мимо танк, но, увы, меня некому прикрыть, и я не могу подобраться к машине на нужное расстояние. Охотничий азарт затмил все остальные чувства - я держал оружие слишком низко, и выстрел повредил только гусеницы. Экипаж молнией выскочил из танка. Второй выстрел пришелся тоже слишком низко. А потом нам пришлось уносить ноги - экипаж другого танка, по понятной причине, пришел в ярость и щедро осыпал всю местность своими подарками. Командир все видел и, несмотря на провал, был очень доволен.
  Атака на город продолжалась. Три наших тяжелых противотанковых пушки вывели из строя значительное число русских танков, продвигавшихся в нашу сторону. Пушки были тщательно замаскированы и вели огонь до последнего снаряда. Мы заняли, а потом оставили сначала одну, потом другую позицию. Атакуя мелкие группы врага, мы сами попадали под огонь, ну, а потом считали потери. Больше всего нас донимали русские снайперы, эти ребята свое дело знали…
  Похоже, нас обложили со всех сторон так, что деться нам некуда. Наши командиры в большинстве своем пьяны и растерянны. Доверия к ним со стороны солдат никакого. Унтер-офицер (ветеран войны, награжден, несколько раз ранен) командует соседним отрядом. Он просит у меня место в лазарете. К моему великому изумлению вижу, как он хватает ручную гранату и срывает чеку. "Хватит с меня этого дерьма! Все равно нас здесь перебьют, а я хочу еще раз увидеть жену и ребенка - ты поймешь меня и поможешь". Отойдя на несколько шагов, он подрывает гранату. Унтер-офицер жив - стонет, нога изувечена взрывом. Я квалифицирую произошедшее как несчастный случай и тут же подготавливаю его эвакуацию в тыл. На прощанье он крепко пожимает мне руку, и его отряд переходит в мое подчинение.
  Наше положение чудовищно, а в радиодонесениях уловить смысл невозможно. Похоже, вышестоящее командование перестало существовать. Отныне каждому придется действовать на свой страх и риск. Поэтому решаем хотя бы попытаться избежать плена, поэтому пробиваемся на Данциг. Неподалеку действуют отряды СС, они и расчистили нам дорогу. У нас не было ничего, чем можно было бы сразиться с русскими - их орудия щедро поливали нас огнем, с каждым часом обстрел становился все интенсивнее. Число убитых и раненых росло.
  Лозунг "сражаться до последнего", похоже, утратил смысл для всех, кроме кучки офицеров, находившихся в сильном подпитии. Вот какой-то унтер-офицер прямо на глазах солдат несколькими выстрелами из пистолета укладывает шатающегося лейтенанта, пытающегося вернуть людей назад на простреливаемую танками и артиллерийскими орудиями позицию.
Бухту безостановочно атакуют с воздуха. Наши зенитки работают как надо, и горящие самолеты англичан или американцев (их сложно различить) камнем устремляются вниз, или же их пилоты, раскачиваясь, опускаются на парашютах.
++++++++++++++
  Ночь застает нас в лесу, мы расположились в двух соседствующих бетонных бункерах, связанных между собой узкоколейкой. Темно, сыро и очень холодно. У нас нет соломы, даже сесть, и то не на что. Ни глотка теплого кофе и никакой надежды что-нибудь съесть. Мы промерзли до костей и проклинаем все на свете. Через какое-то время я слышу хлопок, а потом еще несколько ружейных выстрелов в помещении. Опять самострелы. Неужели эти идиоты всерьез верят, что им сделают перевязку и эвакуируют в тыл? Видимо, верят. Может, и на самом деле повезет, да и рана не будет очень болеть, но русские все равно найдут нас.
  Сначала все тихо и спокойно. Но едва темнеет, как снова начинается ночной концерт русских - из огромных громкоговорителей льются солдатские песни: "Лили Марлен", например, а потом популярные шлягеры и марши. Между песнями голос "обычного человека" произносит обличительные речи, похожие на речи Геббельса. Затем следует правдивая сводка новостей, после чего наши бывшие соотечественники, сдавшиеся в плен русским, живописуют русский рай. А под финал слышим заурядную пропаганду, все те же избитые фразы: "Переходите к нам, не забудьте прихватить миски и ложки, тысячи голых баб ждут не дождутся вас".
+++++++++++++
  Отряды СС занимают зону слева. Русские, невзирая на потери, переходят в наступление. Стоит им прорваться, как они окажутся у нас в тылу. И хотя вследствие холмов видимость была ограниченна, мы все слышали и догадались - увы, наши опасения подтвердились - обороняемый подразделением СС участок захвачен противником. Правда, какое-то время спустя в результате контратаки СС русские были отброшены.
  Теперь есть возможность передохнуть и надеяться на спокойную ночь. Танки всех видов выдвигались к основной линии фронта, будто готовясь к параду. Было ясно, что ребята, в них сидящие, уверены, что контролируют ситуацию, несмотря на серьезные потери. Что касается нас, мы сознаем, что наше легкое оружие тут не поможет - да, наши фаустпатроны, несомненно, пробьют парочку дыр, но разве смогут сдержать натиск неприятеля? Нам позарез нужны были тяжелые вооружения.
Сегодня русские повели себя вопреки обычному - атаковали нас дважды, причем невзирая на плохую видимость. Снова подобрались чуть ли не вплотную к нашим окопам, но нас выручили ручные гранаты - их у нас, слава Богу, достаточно. После этого стало возможным, наконец, оттащить раненых.
  На рассвете на стороне противника заурчали двигатели, и послышался характерный лязг танковых гусениц. Был отдан приказ очистить район, и опять начался ад. Мы бросались из одной воронки в другую, в них можно было какое-то время отсидеться и стереть грязь с физиономии.
  Прыгнув окоп, я приземлился прямо на груду трупов русских и наших солдат СС. Обстрел стал еще интенсивнее - будто стальной метлой прошлись по земле. Оставалось лишь вжаться в землю и передвигаться только ползком. Мы уже успели привыкнуть и к тому, что иногда приходится прижиматься не только к земле, но и лежащим на ней телам погибших.
  На повороте траншеи замечаю двух солдат СС, они пытаются заправить патронные ленты в тяжелые пулеметы. Тут один из них чуть приподнимает голову над бруствером, и в этот момент каску и голову под ней прошивает неприятельская пуля. Его товарищ, заметив меня, делает знак следовать за ним. Мы ползем дальше по окопу и на следующем повороте видим еще один пулемет. Стрелок продолжает вести огонь. Выходит, эти ребята еще держатся, обеспечивая отход выживших.
  Еще один отрезок траншеи, здесь нет убитых, а чуть дальше свои и чужие лежат вповалку друг на друге, причем в несколько слоев. Добираемся до так называемого командного пункта, здесь даже есть связь с тылом. Впервые за долгое время мне полушутя выговорили за то, что я был без каски. Оправдываюсь - дескать, потерял, слетела где-то.
  Ночью выходим на позицию. Вместе со мной в стрелковой ячейке ефрейтор и унтер-офицер. Наша задача - поддерживать связь с командным пунктом и соседним участком. 28 марта 1945 года, я никогда не забуду этот день. На рассвете мы начинаем набрасывать план местности. Когда рассвело окончательно, мы поняли, в каком безнадежном положении оказались. Слышится ставший привычным гул танковых двигателей, и тут же над нашими головами проносятся первые самолеты-разведчики. Из тыла, а он всего в 20 минутах ходьбы, донесений никаких.
  Я быстро черчу план-схему и составляю короткий рапорт. Рядовой, забрав бумаги, отправляется на командный пункт. В этот же момент из соседней ячейки меня окрикивает солдат и, пользуясь возможностью, подбегает ко мне за распоряжениями. И сразу же начинается светопреставление - целая симфония звуков. В бинокли мы так и не разглядели, откуда русские вели огонь. Вдалеке показался танк, потом другой, двигались они без маскировки, экипаж вел себя весьма уверенно.
  На нас обрушился град реактивных снарядов знаменитых "катюш". А это означало уже ад в чистом виде. На моих часах было ровно 8.30 утра. Опустившись на колени и пригнувшись, мы дымили одну сигарету за другой, время от времени выкапываясь из грозившего засыпать и нас, и нашу траншею песка. Рядом со мной пожилой, прошедший войну ветеран клянется, что ничего подобного за всю войну не переживал. И уверяет меня, что этот, мол, бой станет для нас последним.
   Посланный мной на командный пункт солдат не вернулся. Теперь уже никто и не пытался выбраться из песка, уже почти засыпавшего траншею. Когда же нас, наконец, накроет снарядом, и все закончится? Ведь отсюда уже не выбраться, нечего и пытаться. Неужели мы все-таки загремим в плен к русским? Или нас до этого подстрелят? Нет, живым я им не дамся. В моем старом добром маузере еще целых семь патронов, один для себя лично, а остальные… Ах, самоубийство - грех для христианина? Значит, лучше позволить русским зарезать тебя заживо? Нет уж, в аду нет места сомнениям. Мое единственное желание — чтобы в нужный момент хватило сил нажать на спуск… И эта мысль успокаивала меня.
   Унтер-офицер (я даже не знаю его имени) просит меня запомнить адрес его сестры. Там же я найду его жену, он просит им передать, что… и так далее. Я лишь улыбаюсь в ответ, а он принимается с жаром уверять меня, что, дескать, я выживу, это точно, он чувствует это, выживу, хотя бы потому, что у меня крепкие нервы. Мы уже не слышим друг друга, нет сил перекричать этот ужасающий грохот, и оба чувствуем, что нам не выбраться из этой преисподней.
++++++++++
  И снова перед мысленным взором проносится вся моя жизнь, я вспоминаю самые важные события. С некоторыми людьми мне хотелось поговорить снова, или даже просто помахать на прощание своим родным и близким. И еще хотелось бы узнать, в чем коренится это повальное насилие, как все будет потом и что еще человеческие особи задумали на будущее.
Обстрел прекратился ровно в 9.30. Сразу же разгребаю песок и откапываю три наших фаустпатрона. Потом привожу в чувство своего соседа, заставляю его приготовиться к нашей заключительной миссии. Третий, похоже, уже отправился к праотцам — на пинки, во всяком случае, не реагирует.
   Самолеты, пролетая в считанных метрах над нами, теперь поливают нас пулеметным огнем. Петляя, как зайцы, танки грохочут со всех сторон, они постоянно меняют направление, чтобы держать под огнем как можно больше участков местности. С нашей стороны нет никакого сопротивления. Мы уничтожены, раздавлены, тут сомнений нет и быть не может. Оказывается, не совсем - в нескольких сотнях метров, справа, вижу знакомую вспышку, за которой сразу же следует взрыв. В яблочко. Второй выстрел, оттуда же, и снова бронированная крепость на гусеницах вспыхивает. Этот парень меткий стрелок. Укрылся где-то в тылу и палит себе - вот еще взрыв, и в воздух вздымается облако дыма.
  Похоже, опытные вояки просто так сдаваться не хотят. За считаные минуты полдесятка русских танков пылают как свечки. Оставшиеся рассредоточиваются по полю, кидаясь то вправо, то влево, обстреливая или давя гусеницами любой попадающийся им на пути холмик земли. Прекрасная возможность проверить меткость. И ничто не сравнится с восторгом от прямого попадания.
  От унтер-офицера больше нет никакого толку. Прикрыв голову руками, он пригибается к земле, словно покойник. В паре десятков шагов от нас проползает один из стальных монстров, подставляя свой бок. Другие подобрались еще ближе, но вот стрелять в них не очень-то удобно. Взрыва от первого фаустпатрона я не видел, потому что, едва успев выстрелить, сразу же нагнулся за вторым. И в этот момент невидимая сила, приподняв меня, швырнула куда-то, и я потерял сознание.
++++++++++
  Постепенно придя в себя, я со всей остротой осознал, что мне так и не удалось избежать ненавистного и страшного плена. Русские стояли в отдалении, направив на меня стволы автоматов, готовые в любой момент выстрелить. Но почему же никто не спешит нажать на спусковой крючок? Они раздели меня чуть ли не догола, сняли часы, моего маузера и след простыл, не было и зажигалки, и даже ботинок. Правда, один из них протянул мне мой бумажник, в котором позже я обнаружил фотографии детей и несколько счетов в потайном кармашке. Но все документы исчезли.
  Позже мне объяснили, что тогда русским выплачивали по 10 рублей за каждого пленного, возможно, поэтому они меня и не прикончили на месте. Мне швырнули китель убитого солдата. Штанов и ботинок не хватало, посчитали, что я обойдусь без них, и вот в таком виде меня и отправили на восток. Под конвоем двух солдат, следовавших метрах в десяти и готовых в любую секунду нажать на курок.
   На ферме встречаю еще одного соотечественника и товарища по несчастью, незнакомого мне, но нам не разрешают даже словом переброситься. Здесь же впервые замечаю и женщин-солдат,они хоть и производят на нас жуткое впечатление, но, по крайней мере, не плюются и не кусаются. Похоже, их интересуют только сигареты и ворованные часы и ценные вещи. Я и не успеваю разглядеть их как следует — мне в спину упирается ствол автомата.
  Мы отправляемся дальше по хлюпающей слякоти, к маленькому городу, мимо минометов и месторасположения войск связи. На многолюдной ферме русские развернули что-то вроде командного пункта. Я стою в уборной, лицом к стене, двое русских солдат держат меня на мушке. Приводят еще нескольких пленных, они смертельно бледны и просто вытягиваются на полу.   Нас человек 6 или 8, а охраны - около 20 солдат, стоящих у нас за спиной с оружием наготове.
  Во всяком случае, "герр Враг" пока что относился к нам с долей уважения. Переводчик, по виду стопроцентный еврей, объявляет, что каждый, кто произнесет хоть слово, будет тут же расстрелян. Я жестами показываю ему, что, мол, ничего не слышу, и мне благосклонно позволяют прочистить уши. Тем временем, одного за другим, пленных уводят. Настает моя очередь, и меня ведут в комнату, где за столом, заваленным картами, сидят двое русских офицеров. При каждом из них личный переводчик-еврей, владеющий немецким.
  Предыдущего пленного выводят. Офицеры приставляют к его спине ружья, а переводчик ухмыляется - "Пристрелить его". Потом мне приказывают подойти к столу, дают взглянуть на карты и велят назвать точное месторасположение наших зенитных, противотанковых и артиллерийских подразделений, указав и число орудий в каждом. Каждая моя фраза будет проверена, и если я солгу, напутаю или же откажусь говорить, меня расстреляют, как и предыдущего.
В спину мне упирается холодное стальное дуло. Но я, видимо, вынужден буду разочаровать этих господ и произношу:
- Даже если бы я и знал что-нибудь, я бы не сказал, но, так как я ничего не видел, не могу ответить на ваши вопросы, мы всегда передвигались только в темное время суток. Да и местность эта мне не знакома. Мне приходилось там бывать, но не в тылу, так что я ничего не знаю.
- Вы офицер?
- Нет, я из последнего ополчения.
- Фольксштурм?
- Нет, я только слышал о нем.
- Какой полк? Дивизия? Сколько человек было в вашем отряде? Место последней дислокации?
Похоже, мои ответы их не удовлетворяют. Меня выводят из комнаты, как и предыдущего пленника, и вслед я слышу ту же фразу "Пристрелить его". В помещение вводят следующего.
  Около десятка моих товарищей по несчастью выстроились перед сараем, под строгим надзором. Нам разрешают переброситься друг с другом парой фраз, но все рассказывают одно и то же, и мы ждем последнего выстрела. Остальные тоже раздеты, едва ли не догола. Холод ужасный, и жутко хочется есть. А уж курить - полцарства за сигарету…
Ожидаемый выстрел все не звучит. Ночью нас загоняют в сарай, и снова его окружает многочисленная охрана. Внутри холод, здание "виллы" полуразрушено. Дует ледяной ветер, и несмотря на все наши попытки, согреться не удается, нет ни минуты покоя. Время от времени где-то вдалеке тяжело и глухо ухают взрывы.
  Потом нас прогоняют через дикое столпотворение - танки, грузовики, машины, зенитные и минометные комплексы, запряженные лошадьми повозки явно немецкого происхождения. Скорей всего, на них пытались уехать беженцы, а сейчас разъезжают победители вместе с женщинами в военной форме (комиссарши). В воздухе тоже оживление, постоянно проносятся вражеские самолеты.
  Как-то вечером двое пленных жестами показывают охране, что мы хотим есть. Русские удивленно глазеют на нас. Собравшись в круг, они начинают совещаться. Куда-то отправляют гонца, и скоро появляется переводчик. Мы говорим ему, что не ели уже много дней. И через какое-то время каждый получает буханку хлеба и кусок пересоленного бекона. Кофе и чая нет, запить еду предлагают только водкой, охрана роется в карманах и выдает всем немного табака и листы газеты "Правда" для самокруток. (Рядовой состав использовал газетную бумагу для сворачивания цигарок, а офицеры и комиссары - особую бумагу).
  Русские всегда были такими: добродушные, готовы отдать последнее, если им напомнить, что человеку нужно хотя бы иногда есть. С другой стороны, они без колебаний сорвут с тебя последнюю рубаху. Мародерство процветает, и, в этом смысле, они неисправимы.
  На обочине дороги лежит тело фермера, его застрелили или забили до смерти. Он полностью одет - случай из ряда вон выходящий; его ботинки очень бы мне пригодились. Я указываю охраннику на свои ноги, а потом на ботинки мертвеца. Охранник оказывается догадливым, он тут же меня понимает. Вот так у меня и появляются ботинки, пусть они мне чуть жмут, но все же лучше, чем ничего.
  И народ решает последовать моему примеру - на протяжении следующих нескольких часов остальные пользуются щедростью конвоира. Вокруг сколько угодно мертвецов в одежде. Вскоре наш маленький отряд приобретает разноперый вид, но это, по крайней мере, одежда. Русские шинели и пилотки по сравнению с немецкими куда удобнее.
Автоматы они всегда держат наготове, на коротких ремнях, во рту неизменная цигарка. "Давай, давай!" - эти окрики мы слышим постоянно. Мы быстро идем по разрушенным улицам, если появляются машины, отходим в придорожные канавы, шагаем по трупам всех возрастов и полов, застывшим в слякоти, шлепаем по лужам крови, обходим сломанные повозки, бодро ступаем по выпотрошенным матрасам, разбитым ящикам, картонным коробкам, чемоданам, сумкам, снова огибаем сгоревшие остатки автомашин. По земле разбросаны ломти хлеба, консервные банки, оружие и трупы, трупы, трупы… И в ушах стоит окрик: "Давай, давай!"
  По дороге мы слышали шум, крики и музыку, как на базаре. Помимо беженцев (которые держались вместе), в городе, похоже, оставалась часть местного населения. И этот город просто сбрендил, люди устраивали настоящие оргии. Кое-где в окнах кривлялись раздетые и полураздетые женщины, они же стояли, пошатываясь и пьяно хохоча, в дверных проемах и во дворах. Наверняка они, не выдержав ужасов, просто сошли с ума.
Как и везде, и здесь все было усеяно трупами, но местные, судя по всему, уже дошли до той степени апатии, когда все творящиеся вокруг ужасы становятся безразличны." - из воспоминаний командира роты "Форльксштурма" П.Борна.

спасибо


Комментарии   

0 # Quatro 2017-07-27 10:57
http://www.biblio-globus.us/description.aspx?product_no=9479777

Пауль Борн. "Смертник Восточного фронта".
Ответить | Ответить с цитатой | Цитировать

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить