Feldgrau.info

Пожалуйста, войдите или зарегистрируйтесь.
------------------Forma vhoda, nizje----------------
Расширенный поиск  

Новости:

Как добавлять новости на сайте, сообщения на форуме и другие мелочи.. читаем здесь
http://feldgrau.info/forum/index.php?board=2.0

Автор Тема: Курт Пфёч. Эсэсовцы под Прохоровкой. 1-я дивизия СС «ЛАГ» в бою  (Прочитано 26575 раз)

0 Пользователей и 1 Гость просматривают эту тему.

Elias Slater

  • Гость



- Введение
- Пролог
- День 1-ый
- День 2-ой
- День 3-ий
- День 4-ый
- День 5-ый
- День 6-ой
- День 7-ой
- День 8-ой
- День 9-ый
- День 10-ый
- День 11-ый
- День последний
- Эпилог

Введение


Битва под курском в июле 1943 г.


После поражения под Сталинградом и стабилизации Восточного фронта в марте 1943 г. немецкое руководство задалось вопросом о предстоящей стратегии. То, что вермахт должен перейти к стратегической обороне, принимая в расчет советское превосходство и угрозу вторжения союзников в Южную Европу, было ясно. Однако имелось желание в ходе стратегической обороны нанести Красной Армии чувствительное поражение, чтобы улучшить соотношение сил и в конечном счете добиться «ничьей». Отвод войск с двух больших выступов позволил освободить около 30 дивизий, и это позволяло запланировать проведение ограниченной наступательной операции. И только в случае достижения в ней большого успеха возникала возможность прийти к сепаратному миру со Сталиным. Этот шанс казался реальным, так как отношения Советского Союза с западными державами заметно ухудшились в апреле 1943 г. после обнаружения массовых захоронений в Катыни.

Военное руководство выступило за проведение операции на окружение против советских войск, сосредоточенных на стыке немецких групп армий «Центр» и «Юг» в районе Курска, где три советских фронта занимали выступ, далеко врезающийся в территорию, занятую немецкими войсками. Идея этой операции исходила не от Гитлера, а от фельдмаршала Эриха фон Манштейна, командующего группой армий «Юг». За ее проведение высказались также начальник Генерального штаба генерал-полковник Курт Цайтцлер и командующий группой армий «Центр» фельдмаршал Гюнтер фон Клюге. Операция получила кодовое название «Цитадель».

Приказ о проведении операции от 15 апреля утвердил в качестве цели ее проведения окружение советских войск на Курской дуге. В результате ее удачного исхода планировалось взять в плен от 600 до 700 тысяч человек и сократить протяженность фронта на 200 километров. Кроме того, для других целей освободились бы многочисленные резервы. Немецкий Генеральный штаб знал о растущей силе противника. В конце марта 1943 г. предполагалось, что в его войсках насчитывалось 5,7 миллиона человек в 62 общевойсковых армиях, трех танковых армиях и 28 танковых и механизированных корпусах на Европейском фронте. При этом ежемесячный выпуск танков оценивался в 1500 штук. Фактически в июле в советских войсках насчитывалось 6,6 миллиона человек и 10 200 танков. Немецкая армия на Восточном фронте располагала только 3,14 миллиона человек и 3700 танками и штурмовыми орудиями.

Альтернативное предложение Манштейна заключалось в том, чтобы отвести войска из Донбасса, а затем нанести удар в северный фланг наступающего противника, окружить его и прижать к Азовскому морю. Эта альтернатива хотя и предлагала гениальное решение, однако вызывала необходимость временной потери Донбасса и могла быть затруднена отвлекающими наступлениями.

С точки зрения военной стратегии наступление на Восточном фронте необходимо было начать как можно скорее и успешно завершить его, прежде чем союзники высадятся в Италии. Требовалось ведение подвижных «экономичных» боевых действий с целью нанесения противнику максимальных потерь при минимальных собственных. Кроме того, предлагался вывод войск с выступов, например, с «орловской дуги» или кубанского плацдарма, в то время как штаб оперативного руководства вермахта в целом выступал против проведения «Цитадели» до тех пор, пока не выяснится общая обстановка.

В ходе подготовки операции возникли обстоятельства, способствовавшие отказу от нее. Советское командование имело преимущество в том, что могло выжидать до тех пор, пока союзники не перейдут в наступление. 12 апреля оно приняло решение о переходе к преднамеренной обороне, цель которой заключалась в том, чтобы измотать и обескровить противника и лишь потом перейти в наступление. Заблаговременно были выяснены приготовления немецких войск к наступлению на Курский выступ. Это позволило создать там глубоко эшелонированную оборону. На важных с тактической точки зрения направлениях были оборудованы противотанковые районы обороны и намечены рубежи сосредоточенного и заградительного огня артиллерии. Во вторых эшелонах были сосредоточены многочисленные танковые и механизированные корпуса для проведения контратак и контрударов, кроме того, был создан стратегический резерв. В составе Центрального и Воронежского фронтов, которые должны были действовать на направлении главного удара, были сосредоточены особо крупные силы, а именно десять общевойсковых и две танковые армии с 3500 танками.

В качестве наиболее раннего срока начала наступления с немецкой стороны было намечено 3 мая, но Гитлер медлил и по убедительным причинам настоял на его переносе, так как казалось, что наступательные группировки не имеют достаточных сил для прорыва обороны. В середине мая выяснилось, что развертывание осуществляется недостаточно быстро. Кроме того, действовавшие в немецком тылу партизаны отвлекали некоторые соединения на себя. Но если принималось решение в пользу наступления, то его необходимо было начинать немедленно, несмотря на очевидную слабость, или совершенно отказаться от него. И если генерал- полковник Гейнц Гудериан, будучи генерал-инспектором танковых войск, желая сохранить новые танки «Тигр» и «Пантера», выступал за отказ от операции, то Цайтцлер, фон Клюге и фон Манштейн настаивали на ее проведении. Они, очевидно, не хотели признавать, что нарастание сил обеих сторон в этом районе складывалось в пользу Красной Армии.

Немцы, располагавшие здесь 2600 танками и штурмовыми орудиями, которых прикрывало более 1800 боевых самолетов, полагались на свой опыт и боевое мастерство. Еще никогда они так тщательно не готовились к проведению ограниченной операции. Однако их главный недостаток заключался даже не в отсутствии фактора внезапности, а в том, что удар был направлен на наиболее сильный участок фронта противника. При этом нарушался тот принцип, в соответствии с которым наступление имеет успех только тогда, когда удар направлен по наиболее уязвимому месту в обороне противника.

После того как 5 июля наступление, наконец, началось, очень скоро проявились преимущества обороняющегося. 9-я армия, наступавшая на северном фасе, несмотря на ожесточенные сражения, была остановлена на 4-й оборонительной линии. Напротив, южная группировка, а именно 4-я танковая армия, ведя тяжелые бои, к 11 июля все же продвинулась на 35 километров и была уже близка к тому, чтобы прорваться к Курску. Однако противник бросил против немецких танковых войск 5-ю гвардейскую танковую армию и 5-ю армию из своих стратегических резервов, чтобы любой ценой не допустить дальнейшего продвижения 2-го танкового корпуса СС, представлявшего собой основную ударную группировку. В нее входили три дивизии СС: «Рейх», «Мертвая голова» и «Лейбштандарт Адольф Гитлер». О военных испытаниях некоторых их гренадеров рассказывается читателю в воспоминаниях, помещенных в этой книге.

«Танковое сражение под Прохоровкой» с 11 по 13 июля — события 11 июля представляют собой кульминацию предлагаемого читателю повествования — в связи с ошибками советского командования закончилось тяжелыми потерями для Красной Армии. Немецкие танковые дивизии не понесли таких больших потерь, какие утверждались советской пропагандой. Сражение под Прохоровкой, «крупнейшая танковая битва мировой истории», с оперативно-тактической точки зрения закончилось «вничью», так как ни немецкая 4-я танковая армия, ни ее противник не оказались в состоянии выполнить поставленные перед ними задачи.

Но исход битвы решился в другом месте. После того как 11 июля советские войска нанесли удар по немецкой 2-й танковой армии, оборонявшей северный и восточный участки «орловской дуги», 9-я армия была вынуждена прекратить наступление, вывести из боя четыре боеспособные дивизии и направить их для ликвидации глубоких прорывов советских войск. Хотя дальнейшее советское наступление было временно остановлено, возобновить свое наступление на Курской дуге 9-я армия уже не смогла.

Несмотря на протесты Манштейна, хотевшего ввести в сражение свой танковый корпус из резерва, чтобы добиться намеченных целей, 13 июля Гитлер принял решение прекратить операцию «Цитадель». Для этого было много причин: наступление пяти советских армий на северном фасе «орловской дуги» могло создать угрозу для тыла немецкой 9-й армии и вынудить ее к немедленному отходу. Продолжение наступления на Курск с юга могло привести к сражению на истощение огромного размаха, которое было выгодно только противнику. Кроме того, приходилось считаться с советским наступлением в Донбассе, которое могло начаться в любой момент и вскоре действительно началось, а резервы пришлось использовать для его отражения.

Еще одна причина заключалась в том, что 10 июля британцы и американцы при массированной поддержке авиации высадились на Сицилии, а союзные немцам итальянские войска почти не оказывали им сопротивления. Было необходимо немедленно усилить оборонявшиеся на Сицилии войска, чтобы предотвратить развал итальянского фронта. Для этого было принято решение направить туда войска с Восточного фронта. Теперь пришла расплата за то, что операция «Цитадель» была начата так поздно. Но критическое положение на Восточном фронте потребовало нового перераспределения сил за счет наступательных группировок. Другими словами — у немецких войск не хватало сил для наступления на Курск и одновременного обеспечения устойчивости соседних участков фронта.

Таким образом, операция «Цитадель» провалилась не из-за поражения немецких танковых сил под Прохоровкой, а была прекращена по другим серьезным причинам. С немецкой стороны это не было обусловлено материальными потерями, решающую роль здесь сыграла скорее потеря инициативы. С сегодняшней точки зрения имелся только выбор между более ранним началом «Цитадели» (до середины мая) или отказом от проведения операции. Вопрос о том, оставалась ли возможность заключения сепаратного мира в случае немецкой победы в операции под Курском, остается открытым.

Воспоминания Курта Пфёча описывают боевой путь отделения 2-й роты 2-го мотопехотного полка дивизии СС «Лейбштандарт Адольф Гитлер». Записки охватывают период времени с ночи с 1 на 2 июля по 15 июля 1943 г. Отделение, состоявшее сначала из двенадцати человек, за эти несколько дней понесло большие потери.

Отделение — наименьшее пехотное подразделение времен Второй мировой войны — славилось своей большой огневой мощью, основывавшейся на том, что командир отделения самостоятельно вел своих подчиненных — пулеметчиков, стрелков и иногда снайпера. Он сам ставил им боевые задачи и управлял ими в ходе боя голосом и сигналами рукой. Такое поддержание контакта и среди солдат отделения между собой, взаимное информирование, предупреждение, прикрытие и оказание помощи были типичными для боевых действий опытного отделения. Полковник американской армии С.Л.А. Маршалл оценил эти типичные качества, присущие немецкому отделению, такими словами: «В Европе мы, американцы, часто удивлялись несмолкаемым разговорам и выкрикам в немецких рядах во время боя. Мы считали это примитивизмом. Но то, что между этой методой и феноменальной энергией, с которой наши враги организовывали и проводили контратаки на местности, имеется прямая связь, нам не приходило в голову»[1].

Воспоминания Курта Пфёча имеют большую ценность еще и потому, что он сегодня единственный, оставшийся в живых солдат отделения этого 2-го мотопехотного полка СС. Тем, что поделился с общественностью своими живыми и образными воспоминаниями, он способствовал тому, чтобы поддержать у последующих поколений память о ставшем трагедией для многих солдат «аде под Курском».

Доктор Гейнц Магенхаймер

Отделение

Ганс — командир отделения

Пауль — первый номер 1-го пулеметного расчета

Йонг — второй номер 1-го пулеметного расчета

Зепп — третий номер 1-го пулеметного расчета

Вальтер — первый номер 2-го пулеметного расчета

Петер — второй номер 2-го пулеметного расчета

Куно — третий номер 2-го пулеметного расчета

Цыпленок — стрелок Курт Пфёч, «Блондин с льняными волосами»

Эрнст — стрелок

Камбала — стрелок

Ханнес — стрелок

Уни — стрелок

Дори — водитель и связной-мотоциклист
 

______________________________________________________________________
 
[1]  S.L.A. Marshall. Men against Fire: The Problem of Battle Command in Future War. N.Y: Morrow, 1947, p. 83.
 
« Последнее редактирование: 11 Сентябрь 2012, 17:13:16 от Elias Slater »
Записан

Elias Slater

  • Гость

Пролог


1 июля 1943 года
                     

Их было двенадцать. Ханс, командир отделения, длинный, как жердь, две трети — ноги, остальное — маскировочная куртка и стальной шлем. Расчет первого пулемета: Пауль и Йонг, неразлучные как близнецы, одного роста, одинаково упрямые, один — из Тюрингии, другой — из Гамбурга. За «Шокаколу»[2] они могли умереть. Их третьим номером был Зепп — спокойный, безупречный, незаметный. Откуда он был родом — вопрос спорный. Этого не знал никто. Одни думали, что откуда-то из Баварии, другие говорили про Богемию. Но все были едины в том, что для жителей тех мест лишь недавно стало возможным ходить в полный рост.

Второй пулеметный расчет: Вальтер, Петер и Куно.

Вальтер был первым номером у пулемета, первым номером по внешнему виду, манере разговаривать, воспитанности и элегантности. Петер — его второй номер, словно ученик Вальтера, совсем не подходил к нему по типажу — длинноволосый, повзрослевший мальчуган. А Куно? Худой, несколько медлительный, осмотрительный, родом с юга, горец, хозяйственный и богобоязненный, самый настоящий баварец.

Стрелки: их по-прежнему называли так, несмотря на то что они предпочитали автоматы старым добрым 98-м карабинам; по сроку службы они распределялись так: Камбала, лучший друг Куно, очень светлый, очень любопытный и очень молодой. Уличный мальчишка из Веддинга и (как же может быть иначе!) непревзойденный острый на язык говорун, которому часто не хватало слушателей. Следующий, Ханнес — рыжий, веснушчатый, постоянно обгорающий на солнце ганноверец, дружил с Уни. Прозвища у него не было, просто звали его по сокращенной форме имени. Сын штирийского мелкого крестьянина был ветераном отделения, как и мюнхенец Эрнст — непревзойденный организаторский гений. И там, где был Эрнст, рядом был его друг — Блондин, житель франконской столицы по кличке Цыпленок.

Двенадцать — круглое число.

Тринадцатый — счастливое или несчастное число, как всегда хотелось видеть его положение в отделении или при нем — был Дори. Водитель и связной-мотоциклист, сам себя причислял к отделению, если там было что выпить, и заявлял об отсутствии какой-либо принадлежности к нему, если речь шла о военных играх.

Двенадцать или тринадцать?

Шпис[3] говорил — двенадцать, а шпис знал, что говорил!

Огромный палаточный городок…

Покосившиеся крестьянские хаты с маленькими подслеповатыми окнами. Заборы палисадников — косые и поваленные ветром, в них больше дыр, чем досок. Широкая ухабистая деревенская улица пуста, раскалена летней жарой. Бедность, безутешность, жара…

У входа в дом без ворот в тени лежит неподвижно пес, уткнувшись носом в серый от пыли сапог. Он постоянно жмурится, когда в сапоге что-то шевелится, и поглядывает на спокойно лежащие на серых танкистских брюках руки, белый обнаженный торс и красно-коричневое загорелое лицо с короткой трубкой в зубах.

— Хорошо, Комиссар.

Пес устало один раз махнул хвостом, довольно поворчал, сунул нос еще глубже в складку сапога, вытянул передние лапы и положил их одна на другую.

Вторая пара сапог стояла чуть выше, на последней ступеньке лестницы. Коленки, острые, как пирамиды. Серые суконные брюки высоко засучены, и худые мальчишеские ноги создают резкий контраст с неуклюжими сапогами и слишком широкими штанинами. Второй лежал спиной на полу хаты, закинув руки за голову, и смотрел мимо крыши в безоблачное небо.

— А почему ты его зовешь Комиссаром?
— Почему? — тот, что был с трубкой, крепко прижал табак большим пальцем, улыбнулся и посмотрел на собаку: — Черный от морды до хвоста, а на шее — две красные петлицы!

— Снаружи — похож, но внутри — нет.
— Как внутри?
— Ну, ведь его взгляды, его идеологические убеждения совсем не соответствуют.
— Собаке?

— Нет, комиссару. Глянь на этого малого. Во-первых, он дрыхнет. Во-вторых, мирно лежит у ног немецкого бойца. А в-третьих — машет хвостом, если ты ему что- нибудь говоришь. Ты когда-нибудь встречал такого комиссара?

— Быть может, один из лучших?
— Да, перебежчик!

Приподнявшийся опять улегся на пол.

Курящий трубку покачал головой, наклонился немного вперед и рукой, почти с нежностью, погладил лохматую шерсть.

Послышались усталые шаркающие шаги.

— Привет, Эрнст!

Курящий трубку перестал гладить собаку, ткнул сапоги перед собой:
— Поднимайся, Цыпа, Дори здесь! — а только что подошедшего спросил:
— Дори, ты почту привез?

Дори покачал головой, извиняясь, пожал плечами и усердно почесал нос указательным и большим пальцами.

— Садись сюда, Дори. Привез новые сортирные новости или надо тебе чего?

Дори подошел, осторожно переступил через собаку и присел на колоду, прислонившись спиной к высокой поленнице дров, стянул с головы покрытую масляными пятнами маскировочную кепку и постучал пальцами по карманам брюк.

— Н-да, новости для обоих, а кроме того…
— Что «кроме того»? — Эрнст усмехнулся и толкнул блондина в бок: — Ну, что я говорил, Цыпа? Этой заднице чего-то понадобилось.

Он протянул Дори пачку «Юно». Тот тонкими пальцами вытянул из нее сигарету, сунул ее за ухо и потянулся за другой:
— Эрнст, одной не хватит, рассказывать долго…

Когда сигарета, наконец, задымила, Дори благодарно кивнул и начал декламировать:
— Не знаю, что стало со мною, печалью душа смущена…
— Дори, заткнись! — Эрнст ухватил сигарету у Дори. — Знаем мы, что ты когда-то ходил в какую-то вонючую гимназию! Давай, не тяни!

Автор книги в бытность юнкером в 1944 г.

— Н-да, как говорится, прошли наши спокойные деньки. Снова был в штабе дивизии, специальное задание, и все такое… — Эрнст и Блондин улыбались, однако не прерывали. Они знали Дори, который всегда нагнетал обстановку. А что будет дальше — может, и ничего, все-то он видел и все слышал — этот замасленный индивидуалист имеет обширные связи. То, что он узнает, — самые горячие новости! Дори, что касается его информированности, всегда опережает свое время на день.

— Говорю же, я как раз ехал в дивизию. Да, и по дороге сломался…
— Отлично! — засмеялся Эрнст и снова толкнул Блондина в бок: — Было бы удивительно, если бы не случилось аварии! Они же — твой коронный номер! Я правильно говорю?
— Во, придурок! — Дори обиделся. — Тогда, господа, больше ни слова!
— Ладно, ладно, — Эрнст, извиняясь, поднял руки. — Может, еще одну?

Когда Дори увидел пачку «Юно», лицо его сразу разгладилось:
— Да… Так на чем я остановился?
— На аварии!
— Точно. Поломался я как раз у связистов. А там у меня старый приятель. Поломка была почти запланирована. Мой «катушечник» иногда знает больше, чем наш командир. По крайней мере, узнает все раньше. Ну вот, и я там немножко набурил.
— И что дало твое бурение? — Эрнст и Блондин насторожились.

Дори. 1943 г.

Дори посмотрел, как столбик пепла с сигареты падал прямо на масляное пятно на его брюках. Он тут же глянул на камуфляжную кепку и шлепнул ею по коленке.

— Прямое попадание! — довольно усмехнулся он и надел кепку на голову. — Н-да, и знаете, что рассказал мой друг-связист, а?

Блондин потерял терпение:
— Мы с ним, что ли, трепались или ты?
— Разумеется, я. Значит, так: нашему прекрасному отдыху на этом курорте пришел конец.
— Нас что, переводят? Во Францию? Или в…

Дори сморщился, как будто хотел чихнуть, шлепнул себя обеими ладонями по ляжкам и захохотал. Комиссар вдруг вскочил, оскалил зубы и зарычал. Смех тут же смолк.

— Ну и фантазия у вас, друзья мои. А речь идет о дерьме, и очень густом!
— Хорошо, Комиссар. — Эрнст был спокоен, как обычно, погладил пса, и он сразу же снова улегся у ног своего хозяина, при этом недовольно уставился на Дори и для профилактики оставил губы приподнятыми.
— Значит, Дори, опять начнется?

Дори кивнул:
— Будет большое дело. Операция под кодовым названием… «Замок»?.. Нет — «Крепость»… Нет, вертится на языке… Цу… Ци… «Цитадель»! Вот!

— Ага, — пробурчал Эрнст.

— Ага, Эрнст, и больше — ничего? «Рейх» и «Мертвая голова» уже поехали. От вермахта — «Великая Германия», полно танков и артиллерии и прежде всего — реактивных установок… Есть еще закурить?

Эрнст кивнул, пошарил пальцами в мешке с бельем и дал Дори щепотку мелко нарезанного табака и папиросную бумажку.

— Раньше у тебя были настоящие сигареты, Эрнст!
— Раньше не было «Цитадели»! Сейчас пока еще есть время, чтобы свернуть цигарку. Если начнется, то будет некогда, будешь радоваться, что есть «настоящие», усёк?

Блондин тоже, чертыхаясь, скрутил себе цигарку и сразу заулыбался, увидев усилия Дори, который многочисленными плевками стремился склеить слишком толстую самокрутку.

— Дори, а когда все это начнется?
— В течение следующих двенадцати часов.
— А куда двинем?
— На Курск.
— И это будет «Цитадель»?
— Ну что ты, Эрнст, она будет гораздо больше, — Дори взял щепку и проковырял далеко одна от другой две ямки в сухой земле.
— Это — Харьков, — он указал на нижнюю точку, — мы где-то здесь. А вон та точка, наверху, — Орел. Пока ясно?

Эрнст и блондин посмотрели на точки и кивнули.

— Русский фронт проходит как-то так, — щепка описала по земле полукруг. — Это — балкон, выступ, который далеко выдается на запад севернее Харькова и южнее Орла, и на нем находится несколько русских армий. Если мы ударим на север, а от Орла — на юг, то встретимся вот здесь. — Он проковырял третью точку между двумя первыми в середине полукруга. — И это — Курск!

— Дуга фронта выровняется и одновременно…
— Кот окажется в мешке, — завершил фразу Блондина Эрнст.

Некоторое время они курили молча.

— И все это ты узнал от своего тянульщика проводов?
— Конечно. И кроме того, у меня есть собственные глаза, чтобы видеть, и уши, чтобы слышать, и что…
— С какого времени ты что-то видишь и слышишь?

Дори пропустил колкость мимо ушей:
— В штабе дивизии как в муравейнике. Все совершенно секретно. А кроме того, нам везут маркитантские товары.
— Ну, тогда, я думаю, действительно…

Дори засмеялся и махнул рукой:
— Пропитание для великой битвы поступит уже сегодня вечером: баночное пиво, говяжья тушенка и сигареты.

Эрнст загасил свой окурок:
— А я хотел ехать в отпуск! — Он вытянул ногу, собачий хвост соскользнул с его сапога. — Ничего не выйдет! — и, обращаясь к собаке, заметил: — И для тебя, Комиссар, дело тоже дрянь. Надо тебе искать другого хозяина. Прежний отправится за фюрера, народ и фатерланд! Понял?
— До окончательной победы!

Никто не засмеялся. На деревенской дороге послышался треск мотоцикла. Блондин поднял голову и прислушался:
— Что, уже везут баночное пиво?
— Еще рано.
— Да и вряд ли на мотоцикле. Что на нем можно привезти? Разве только что-то для нас троих?

Ночью они отправились. Когда проезжали мимо последних хат, Эрнст достал из бельевой сумки краюху хлеба, отрезал толстый кусок и бросил его из машины. Раздался лай собаки.
— Поешь, Комиссар, набей себе еще разок полное брюхо, кто знает, когда тебе еще чего-нибудь дадут!

Блондин попробовал свернуть цигарку. Дори навис над рулем и всматривался в корму впереди идущей машины. Он ориентировался по белому тактическому знаку, нанесенному сзади на кузов. Если «наискось лежащий Дитрих»[4] виднелся ясно — ногу с газа, если исчезал — давить на всю железку, а если едва различался — дистанция была самой подходящей.

Все молчали. Это было ночью с 1 на 2 июля 1943 года.
 

______________________________________________________________
 
[2]  Шокакола — шоколад с кофеином и орехом коки, входивший в солдатский паек в вермахте и войсках СС. — Прим. пер.
[3]  Шпис (нем. жарг.) — старший фельдфебель или унтер-офицер в роте, отвечавший за порядок, организацию внутренней службы и снабжение роты. То же, что в Красной Армии старшина. — Прим. пер.
[4]  «Наискось лежащий Дитрих» — шутливое название тактического знака дивизии СС «Лейбштандарт Адольф Гитлер». — Прим. пер.
Записан

Elias Slater

  • Гость

День первый


2 июля 1943 года
             
 

Они ехали. Так было уже не в первый раз. И они знали куда. Они привыкли, и, несмотря на это, они ехали, и их сопровождало слабое чувство, это тупое давление в желудке, что-то среднее между голодом и дурнотой. И к тому же — сухость в горле, не дававшая насладиться сигаретой. И все же они курили и при этом смотрели на руки друг друга. Дрожат ли они точно так же у других, как и у тебя? Нет, не дрожат. И мои спокойны, по крайней мере, внешне. Потому что эта легкая дрожь, это нервное беспокойство чисто внутреннее. Это — вопрос без ответа, неопределенное ожидание и сомнительная надежда.

Они ехали и молчали. И все то, что касалось предстоящего дела, то, что относилось и ко всем предыдущим боям, не оставляло их. Когда начнется? В кого попадут? Как много будет потерь? Останусь ли я цел или меня ранят? Останусь инвалидом или умру? Как долго и как часто это будет продолжаться?

Блондин сидел в машине сзади. Можно сказать, он полулежал, опершись спиной о ранец, правая нога загнута вокруг уложенных на соседнем месте битком набитых бельевых мешков, а левая вытянута почти до сиденья водителя. Голова прислонена к задней стойке кузова. Машина шла по ухабистой дороге. А Блондин прислушивался к неприятному ощущению в животе, к громкому стуку в груди. Он пытался анализировать. От чего это? Возбуждение? Нервозность или страх? «Трясутся поджилки — не что иное, как вполне обычный, дешевый страх. Глубоко дышать — медленно и глубоко». Воздух теплый сухой и пыльный — и лучше от него не становится. Неприятное ощущение в желудке и сердцебиение остаются, и зудящее беспокойство — до кончиков пальцев ног. «Несмотря на то что и раньше так бывало, до сих пор все проходило хорошо. Не будь лягушкой, мужик! Не хватало еще только наделать в штаны, как младенцу, или начать блевать. Блевелуя! Вот-вот! Так Эрнст называет такое состояние. Большая Блевелуя!»

Блондин потянулся, и его мысли продолжали вращаться вокруг младенца и «блевелуи». Он незаметно покачал головой. «Нет, так далеко я не могу погружаться в воспоминания, но когда же я впервые испытал это проклятое чувство? В детском саду? В школе? В… Ясно, усатое загорелое лицо с кустистыми, сросшимися на переносице бровями, волосатое тело и громкий голос — преподаватель плавания». Тогда, когда он учился плавать, был первый раз, а потом перед каждым уроком плавания — все то же отвратительное чувство — «блевелуя». Было так плохо, что его тошнило, а облегчение не наступало! Неприятное чувство в желудке оставалось, и возбужденный стук в груди, и отсутствие понимания дома. «Трус!», «Трусливый зайчишка!» Он слышал это так, как будто это было сейчас. И он ничего с этим не мог поделать, в лучшем случае — утопиться. И это продолжалось до тех пор, пока не вмешался его дед. Блондин подтянул верхнюю губу к носу. Он снова увидел бассейн с раздельными душевыми для мужчин и женщин и шестью выровненными фаянсовыми раковинами для ополаскивания ног. В одной из них в теплой воде стоял он, трясясь всем телом, словно один сплошной комочек страха, и ждал гориллоподобного учителя плавания. А потом произошло чудо! Вместо усача появилась молодая женщина в белом купальном костюме и рассмеялась над ним. Страх моментально как рукой сняло, и он поплыл как дельфин или почти как дельфин. Он снова увидел доброе лицо деда и услышал его тихую добрую похвалу: «Смотри-ка, как все замечательно получилось!»

Блондину захотелось поменять положение левой ноги. Толкнул коленкой противогазную коробку, а ногой попал во что-то мягкое, находившееся выше сиденья водителя. Дори вскрикнул:
— Ау! — и начал массировать себе шею.

Эрнст пробурчал:
— Дай поспать, Дори, и смотри получше за дорогой!

Блондин снова закрыл глаза и продолжил свои размышления под раскачивание машины. Фельдфебельский тип — преподаватель плавания — и дедушка поняли, почему и кого боится внук. С тех пор вода и плавание стали наслаждением. Да, а потом пришел вступительный экзамен, потом были работы по математике и зубной врач. И так было в течение всей учебы в школе. Особенно тяжело пришлось в дни перед отправкой на службу. Черт возьми! Что в ней такого! Как долго это уже здесь? Последний год в школе был самым хорошим. Учеба совершенно не донимала. Школа была лишь алиби, прикрытием внутреннего удовлетворения, отлыниванием от работ ради девушек и отговоркой для окружного военного командования. Первые были доступным настоящим, а второе было пугающим будущим, которое должно было начаться после подачи заявления о добровольном поступлении на службу и призыва. На самом деле и то и другое — не что иное, как мужское самоутверждение. Бегали все равно за чем — за юбками или за «Пройсенс Глория»[5]. Прекрасное время.

Блондин опять подтянул к носу верхнюю губу. — Нет; глупое время, и даже по-свински глупое! Угловатое, ничего не выражающее лицо фельдфебеля, который при ежедневных справках, естественно, за счет учебного времени, не мог выдавить из себя ничего иного, кроме вбитой ему муштрой в голову философской сентенции: «Терпение, господа, терпение. В армию еще никто не опаздывал!» Идиотская болтовня дряхлых недорослей! Никакого понятия о школьной программе! Ведь ясно сказано: поступление в армию, по возможности, до сдачи экзаменов, тогда можно будет избавить себя не только от страха перед экзаменами, но и от их результата, а учителей — от дополнительной работы! И что важнее в это великое время: зубрежка названий охраняемых законом растений или функции кишечника? Что главнее, герундий или умение читать карту? Пересказ текста по-английски или умение действовать в дозоре? Столько энергии потрачено бессмысленно! Танку в конечном счете все равно, знает ли экипаж латынь. Его необходимо уметь водить, стрелять и попадать! Да, школа и армия — совершенно два разных сапога, а вовсе не пара. И различаются точно так же с первого взгляда, как здание школы и казарма. А потом все же наступил решающий день. Фельдфебель снова пробубнил свою обычную поговорку и при этом улыбнулся — что было для него ново. А потом добавил: «Иди домой, парень, кто знает, сколько тебе там еще осталось быть!» Тупица! Куда нужно было тогда идти, если уже было время обеда и все были уже голодны!

Блондин помнил каждую мелочь. Была среда. На обед он заказал картофельные оладьи с яблочным муссом — его любимое блюдо в середине недели. Шел дождь. Был ветреный осенний день. Он положил школьный портфель на голову и шел, перепрыгивая через лужи, и при этом насвистывал: «Вперед, вперед, труба зовет!» Да, а в дверях квартиры стояла мать. Она стояла какая-то беспомощная, бледная и постаревшая, а он не знал, почему. Когда он увидел серый почтовый конверт, одиноко лежавший на столе, он понял. Повестка!

Вот радости было! Он нетерпеливо распечатал конверт. В него был неправильно вложен листок бумаги — он был перевернут «вниз головой». На нем было всего несколько строк: его имя, адрес, дата и войсковая часть, «Лейбштандарт Адольф Гитлер». Получилось! Наконец-то получилось! Да еще к тому же в часть, которая была предметом его мальчишеских мечтаний. Лейбштандарт! Что может быть выше! Только добровольцы, отборные солдаты, как минимум элитный полк, гвардия Третьего рейха! Дорогой мой, это было что-то! Но что случилось с родителями? Они что, не замечают его радости? Не видят, как ему хорошо?

Дед пробормотал:
— Берлин — Лихтерфельд, Финкенштайн — Аллее.

А потом сказал:
— Тебе нужно будет явиться туда, мой мальчик? Именно в Лейбштандарт и уже через восемь дней?

Когда он смеялся над своими предками, вдруг почувствовал это неприятное тянущее ощущение в желудке, имени которому не было, во всяком случае, в словаре немецкого парня. А потом случилось еще нечто, что его сначала удивило, а потом, постепенно усиливаясь, навело на размышления: насколько уменьшалась день ото дня его радость, настолько усиливалась вялость. Под конец это состояние стало просто невыносимым. А накануне дня отправления он вообще лежал с температурой. Поезд отправлялся в 11.09, с пересадкой в Лихтенфельзе.

Это похмельное прощание в грязно-сером помещении вокзала! Подавленное настроение. Отпускники с фронта. Их семьи. Пискляво-слезливые детские голоса. Сдавленный плач. Ожидание и незнание, как скоротать время. Наконец — платформа. Добрые советы: «Следи за собой, будь осторожен!» Принужденные улыбки: серьезные лица и судорожно растянутые уголки губ. Слезы, крики! Взмахи рукой, и вот вся родня становится все меньше и меньше. Потом — круговорот собственных мыслей. «Когда мы увидимся теперь снова? И увидимся ли вообще?»

В этот миг он понял, почему несколько дней кряду ходил, словно желудочный больной. Что-то безвозвратно прошло. А вместо этого к нему пришло что-то новое, из которого он мог представить себе только начало: то, о чем он слышал и читал, то, что можно назвать рекрутчиной. Достаточно плохое время.

Когда замок — достопримечательность его родного города — исчез из вида, он закурил сигарету и достал повестку из конверта. Он снова и снова вглядывался в название полка, и мысли его плясали в хороводе вокруг букв. Я хотел туда, и я этим доволен! И теперь у меня получилось — великая «блевелуя»! Возьми себя в руки, старая квашня. Не у одного у тебя такое. У одного? Разве я один еду здесь с этим неопределенным чувством? Ведь у других тоже тянет желудок и стоит ком в горле. Он знал, что перед учителями или перед зубным врачом бледнели даже самые крепкие из его друзей. Но после призыва? Он не мог вспомнить, чтобы читал об этом или слышал. О рекрутских временах — да. О бессмысленной казарменной тупой муштре на плацу, о феномене безотказной власти голоса обучающего, о его изобретательности в мучениях рекрутов, о его неиссякаемом запасе крепких выражений — да, но о тянущем чувстве в желудке, страхе?



В Лихтенфельзе купе наполнилось. Он забился в угол и закрыл лицо воротником пальто. Разгулялись воспоминания. В его комнате верхний ряд книжных полок высотой в рост человека был заставлен военной литературой. В основном это были книги в скромных серых льняных переплетах с заглавиями, напечатанными черной краской. И он перебирал их в своей памяти, пытался еще раз перелистать «Отделение Бёземюллера», «Семерку под Верденом», «В стальной буре», «Призраки у мертвеца» — так они назывались. Однако в созвучии с его настроением сейчас на самом деле были две книги из шкафа его деда: «На Западном фронте без перемен» и «В стальной купели 17-го года». В страницах этих книг сидел страх, страх поездки на фронт, страх перед крещением огнем, страх перед жестокостями войны. А у него этот страх появился уже на пути в казарму!

В купе третьего класса скорого поезда Мюнхен — Берлин ему стало ясно, что неприятные ощущения в желудке относятся не к призыву и к рекрутчине, а к тому, что последует затем, — к фронту!

Блондин выпрямился и подтянул верхнюю губу к носу. Так он делал всегда, когда задумывался и, как он говорил сам, когда обдумывал проблему. Эрнст видел все по-другому, не так сложно, зато более реально, когда сказал по этому поводу:
— Продолжаешь сходить с ума, Цыпленок?

Блондин вытянул ноги, наклонился вперед и положил руки на спинку переднего сиденья.

— Сколько мы уже едем?

Эрнст свернул сигарету, затем снова аккуратно спрятал кисет под маскировочную куртку.

— Долго, Цыпленок, долго. Но еще недостаточно долго. На, закури. Тогда и мысли другие появятся.
— Другие мысли? Почему? — Блондин глубоко затянулся.
— Мысли о чем-нибудь другом. Так всегда, смотришь в ночь — тогда мысли все время про ночь. Каждый сжался, сидит в кузове, смотрит, ничего не видя перед собой, и медленно сходит с ума. Но это не поможет. Ночь от этого светлее не станет, дорога не будет короче, а самочувствие не улучшится. И все равно ничего не изменить.

Дори ухмыльнулся:
— Тогда надо выйти из машины, положить каску в грязь, карабин — рядом и сказать: «Все! С меня хватит! Нет сил продолжать эту дерьмовую войну! Я больше не могу, Господи, помоги! Аминь!»

— Вот болван! Если бы твой Лютер был в «Лейбштандарте», то, по крайней мере, дал бы цитату!
— Смешное представление!
— Что, Цыпленок? — Эрнст прислонился спиной к дверце, чтобы можно было не так сильно поворачивать голову. — Что ты подразумеваешь под смешным представлением?
— Да чтобы Лютер служил в «Лейбштандарте».
— Ерунда! Это все идиотизм, Дори. У меня представление другое. Трясешься здесь с двумя задницами вроде вас, едешь через эту чертову ночь, и ведь никто даже рта не откроет! Ты, Цыпленок, сидишь сзади и потихоньку одуреваешь. А Дори все мои усилия пускает насмарку. Я вот думаю, как Адольф с такими слабаками хочет выиграть «Цитадель»? Ведь все рухнет!

Блондин хотел улыбнуться, но опять притянул губу к носу:
— Хочу вам рассказать, что мне пришло в голову. Я размышлял о страхе.
— Отлично! Ну, что я говорил, Дори? Сидит целыми часами в машине, предается мыслям, ничего не делает, молчит, но думает! Ты слышал, Дори? Наш Цыпа думает! И от этого ему становится по-настоящему тяжело. — Эрнст обычно говорил на диалекте, а эту фразу сказал на литературном немецком: — Он, видите ли, пытается разрешить проблему человеческого страха!
— Нет, Эрнст. У него ничего не выйдет! Он еще не «старик». Лишь заслуженные бойцы имеют необходимый опыт в том, как можно наложить в штаны.
— Дори, а они у тебя уже полные?
— Уже почти, Цыпленок. Жду только, когда поедем побыстрее, тогда будет не так вонять.

Все рассмеялись.

Блондин положил руку на плечо Дори:
— Скажи только честно: у тебя тоже тянет желудок?
— Тянет? Ты что думаешь, одного тебя мутит со страха? Эрнст прав, Цыпленок. Так всегда. Сначала ты почти готов навалить в штаны, зато потом, когда вся эта чепуха позади, чувствуешь себя героем. Может быть, получишь орден и даже сам поверишь…
 
Записан

Elias Slater

  • Гость

— И в отпуске на родине будешь разыгрывать твердого, как сталь фронтовика, и подваливать к бабам, — ухмыльнулся Эрнст и устало махнул рукой в воздухе: — Чаще всего они откликаются на желание.
— Ну, сейчас-то тебе, наверное, и не хочется прижать какую-нибудь?
— Н-да… — задумчиво протянул Эрнст. — Не теряй сил, и тогда Ла-Яна будет знать, что с тобой делать.

Они снова расхохотались.

— Ну вот, стало получше.
— Естественно, Дори, ведь тебе всегда становится лучше, когда речь заходит о бабах.
— Ты не понял, Эрнст, — Дори вяло отмахнулся. — Я хотел сказать, что всем нам стало лучше. Мы разговариваем друг с другом, рассказываем дурацкие анекдоты, подкалываем друг друга. Понятно, о чем я говорю? Обмануть самого себя, чтобы отвлечься от дум. Размышления — это полная бессмыслица. Размышления и военная служба — несовместимы. Кто может или даже должен думать — самый несчастный человек. На службе всегда за тебя думают другие. А тебе остается только делать то, что они придумали. Сверни-ка, Эрнст, мне еще одну. Хочу я вам рассказать историю, что-то вроде военной философии.

Мой инструктор в Лихтерфельде был высшим проявлением лейб-гвардейца. Как говорится: «В частной жизни — я приятный человек и только на службе — свинья. Но я всегда на службе!» Этот эксперт в области муштры потом, когда я вез его домой в отпуск из Белгорода в Харьков, рассказывал мне, за что он ценит акробатику на казарменном плацу. В центре его рассуждений причудливым образом оказался индивидуум. Только представьте себе: «ЛАГ» и личность! Смеетесь? Я тогда чуть не поперхнулся. Но слушайте дальше, как он рассуждал: «Посмотри-ка, однажды ты окажешься там и познакомишься с казарменным двором. Нос твой будет лежать в грязи, и ты чешешься, словно обожженная солнцем собака. Выжатый как лимон, пустой, рассчитавшийся с миром и с Богом. А потом сквозь грязь и пот ты видишь пару начищенных сапог и слышишь проклятый голос, и этот голос бьет тебя сильнее, чем пинок в задницу: „Ну, вы, герои. Вы, гордость нации! Разве я что-нибудь говорил про отдых?“ И ты хочешь вцепиться этому в начищенных сапогах в глотку, набить ему морду, а с тобой и твои друзья, которые видят сапоги только снизу. И ты видишь — это первый номер! Ты и твои товарищи слились воедино в бессильном бешенстве по отношению к сапогам и голосу. Вы, бедные казарменные дворовые свиньи, становитесь единым целым в поту, проклятиях, ненависти и молитвах. Всё, что было раньше, — стерто. Воспитание, образование, богатство или бедность, жир и худощавость, ум и глупость».

Дори прервал рассказ и поправился:

— Нет, жир — это неправильно. В любом случае жирных в «ЛАГе» я еще не видел. «Сапоги и голос, что они хотят, то вы и делаете: не раздумывая, без причины, без понимания. Ваши действия — автоматические, все происходит независимо от вашего желания, вопреки вашей воле, до тех пор, пока вы еще можете дышать. Вы не думаете — вы повинуетесь! Вашего прежнего „я“ уже нет. Чем меньше вы думаете о прошлом, о цивилизации, о гуманистических идеалах, тем меньше вас придется переучивать для автоматического действия, инстинктивного рефлекса, непоколебимой тупости — тем больше ваш шанс выжить!»

Блондин невольно кивнул головой и притянул верхнюю губу к носу:
— Обратно к неандертальцу!

Дори утвердительно поднял кверху указательный палец и показал вперед, где «Дитрих» вдруг ярко засветился белым цветом.

— За ним я еду уже несколько часов. А это можно делать только от тупости, при полном духовном одурении!

— Дори, а что еще рассказывал этот казарменный педагог?

— А, ну да… Когда я его упрекнул в том, что, несмотря на весь глубокий психологический смысл, у одного из акробатов с казарменного двора неожиданно наступит момент просветления и он вмажет в спину начищенным сапогам в горячке боя, по невнимательности, конечно, или из-за того, что, может быть, просто перепутал направление стрельбы. Тогда он просто усмехнулся и сказал: «А ты попытался сделать такое со мной?» Я отрицательно покрутил головой. А он продолжал: «Видишь ли, в бою мы все вместе. Впрочем, это хорошее положение, что обучаемые со своим любимым пастухом вместе идут на фронт. А что происходит там? Вы словно стадо овец будете держаться неотрывно от меня. Там, где я сморкнусь, если начнется стрельба, тут и вы захотите быть со мной в приятном обществе. Если вы будете в наступлении ползти на получетвереньках, — я буду посмеиваться над вами. А когда ударит артиллерия и вы сожмете свои задницы — расскажу вам анекдот и поддержу вас морально. Я научил вас всем трюкам, и только случаю я не смогу противостоять — из равнодушия. Вот так постепенно от ненависти рекрутов к своему инструктору не останется и следа. Останутся только фронтовые свиньи — один старый кабан и молодые — но свиньи. Грязь сделает всех равными. И может быть, кто-нибудь будет мне благодарен за то, что в Лихтерфельде я ему разорвал задницу».

— Трогательно. Можно умереть со смеху. Философ в «ЛАГе»!
— Ты его тоже знаешь, Эрнст.
— Я? Его знаю?
— Конечно. Я рассказывал о Хансе, нашем командире отделения.
— Черт побери! Теперь до меня дошло! Я всегда думал, что он почти нормальный!
— Нормальный? Ты говоришь загадками. Быть нормальным на войне? Скажи-ка, Эрнст, ты тоже хотя бы раз был инструктором, а?

— Да, в батальоне охраны. Там муштра круче, чем где бы то ни было. И это делал я, Дори. Но только так называемую строевую подготовку. Щелчки прикладами, торжественный марш, выполнение команды «Смирно!», прохождение пошереножно, первые идут, остальные — на месте. И прочая совершенно бессмысленная чепуха. Где муштра по-настоящему необходима — так это при боевой подготовке, а про нее у нас часто забывают. Парад почетного караула Адольфа, как прежде в Потсдаме, — высокие парни идут единообразно, словно рота роботов — такие же глупые, как и длинные. А потом их сразу на фронт! Они же перегретые! Бессмысленно перегретые. Кроме того, на местности этого парня также легко прикончить, как и на казарменном плацу. И только в перестрелке с пулеметом он чему-нибудь научится. А в прохождении торжественным маршем — ничему! Чтобы вернуться к началу разговора, Дори, интеллект — как ты сказал, умение думать — и военная служба — две вещи несовместимые, да? А теперь скажи мне, что мы сейчас делаем? Мы думаем! Думаем! Из нас что, совсем выбили умение думать? И вовсе нет! Иначе наш разговор был бы невозможен.

Эрнст пошарил под своим сиденьем, что-то довольно пробурчал себе под нос и положил плотно набитую бельевую сумку на колени перед собой.

— А что это будет?
— Ничего особенного. Кто-нибудь хочет хлеба с тушенкой?

Колонна остановилась. Дори потянулся и обратился к Эрнсту:
— Иди посмотри, что там случилось?
— Кто у нас водитель, ты или я? — ответил тот недовольно, однако вылез из машины и исчез в темноте.
— Он что-то сказал про тушенку, Цыпленок?

Блондин кивнул.

— Тогда давай сюда!
— Значит, поэтому ты и отправил Эрнста? Дори, если мы сейчас откроем банку, то он восемь дней не даст нам ничего для перекуса!
— Ты прав, Цыпленок! Сиди здесь, а я тоже пойду подышу немного свежим воздухом.

Было жарко и душно. Пахло пылью и бензином. Слева сверкнуло! Негромкие голоса, шум моторов, лязг танковых гусениц.

Эрнст вернулся, он был весь потный, бросил кепи на сиденье.

— А, чертова жара!

Ханс и Эрнст. Июль 1943 г.

Блондин тоже вдруг почувствовал, какая стоит духота, и расстегнул рубашку под маскировочной курткой. При этом он дотронулся до талисмана, который носил на шее на тонкой цепочке. «Счастливый пфенниг» дала ему сероглазая блондинка, а припаянный поверх него православный крестик — старый казак. Было ранение и отпуск на родину (он снова насупился), платформа, она ему не помахала, а он судорожно сжал правой рукой старый пфенниг. В 11.09 — пересадка в Лихтенфельзе. Воспоминания. И снова проклятое ощущение в желудке.

— Мечтаешь? — Эрнст протянул Блондину кусок хлеба, покрытый толстым слоем тушенки. — Впереди поперек дороги перевернулась «восемь-восемь»[6]. Сейчас ее оттащат танком, и сразу поедем дальше.

Молния сверкнула ближе. Блондин считал про себя: «Двадцать один, двадцать два…три…четыре…» — гроза была еще далеко, и донесся лишь приглушенный раскат грома.

— Если сейчас пройдет гроза средней силы, то вам придется толкать! — Дори сел на место водителя и повел машину вперед.

Снова сверкнула молния. Колонну на секунду осветило как днем. Лязг гусениц стал громче и смешался с раскатами грома. На ветровое стекло упали первые капли дождя.

— Что это за смешные танки, Эрнст?
— Не знаю, во всяком случае, они — не русские!

Дори чертыхнулся и наклонился вперед.

— Чертовы дворники! Кто-то из вас мог бы спокойно вылезти и протереть стекло, времени было достаточно. Но нет же, надо было жрать толстенные бутерброды, а я…

Снова сверкнула молния. Блондин увидел танки.

— Эрнст, ты видел их сейчас? Дори, что это за коробки?
— «Пантеры»! Новое секретное оружие. Должны быть настолько хорошие, что и гренадеров к ним не надо!
— А зачем же мы тогда едем с ними?
— Как статисты, Эрнст, праздные наблюдатели! — засмеялся Дори.
— Наблюдатели? — удивленно покачал головой Эрнст и защелкал языком.
— «Пантеры» сделают все сами. А мы будем только ликовать. А тебя, Эрнст, произведут в обер-ликователи!

Все замолчали.

— Танки должны были идти вперед первыми.
— Как обычно, — проворчал Эрнст, — когда тихо, то они прут вперед как сумасшедшие, а как только грохнет, так сразу же остаются позади с «повреждением гусениц».

По ветровому стеклу хлынули потоки воды.

— Льет, как во времена Ноя. Только он был в ковчеге, а мы — нет.

Эрнст намазал по второму бутерброду. Дори ел. Его щеки надулись, как у играющего на трубе. Блондин боролся с собой. Он бы съел еще, но подумал, что лучше отказаться.

— Больше не хочешь, Цыпленок?
— Да можно было бы еще, Эрнст, но мы за одну ночь сожрем весь доппаек на большой бой. А на завтрак будет лишь кусок хлеба с большим пальцем сверху.

Эрнст удивился настолько, что насаженный на его баварский нож большой кусок тушенки застыл в нескольких сантиметрах от широко открытого рта.

— Что ты сказал? Сожрать весь боевой доппаек, а утром только сухой хлеб? Бредишь или шутишь?

Мясо исчезло за его зубами. Диалект сменился подчеркнуто-поучительным литературным немецким:

— Вооо-первых, в бельевом мешке — еще пять банок тушенки. Вооо-вторых, бутылка водки для рабочих дней и две бутылки «Хеннеси» для праздника победы в Курске. В-третьих, у меня — еще один бельевой мешок. А он тоже полный, и в-четвертых: возьми сейчас свой хлеб или ты можешь, в-пятых…

Блондин рассмеялся, а Дори чуть не съехал с сиденья. Это — Эрнст, организаторский талант, гений, единственный в своем роде, непревзойденный и известный во всем батальоне. Если какому-нибудь среднеодаренному организатору удавалось раздобыть в какой-нибудь богом забытой деревне мешок картошки и, может быть, еще сала, то Эрнст приносил еще и соль, а также необходимую для настоящей жареной картошки сковороду. Блондин продолжал смеяться. Эрнст вовсе не красавец — коренастый, с короткой шеей, слишком полным лицом, с копной непослушных волос, доставивших ему много неприятностей в бытность рекрутом. Он был родом из Мюнхена, точнее, из Зендлинга, расположенного неподалеку от примыкающего Шмида. Профессия? Школьник. Имеющий аттестат зрелости в «ЛАГе» считался не имеющим профессии. Немного ворчливый и неразговорчивый, неслыханный соня, зато обладающий быстрой реакцией и находчивостью, если надо было что-то «организовать». Его коньком (он называл это «бзигом») была классическая философия. Некая смесь размышлений, наплевательства, обжорства и чутья.

Во время харьковской операции он как-то раз вез боеприпасы для танков. Типичная для него задача, потому что никто не знал, где застряли танки. Блондина он взял с собой, как он выразился, для того, чтобы ночь не казалась слишком длинной. Задание выполнить им удалось, и танкисты угостили их водкой и сигаретами. Шнапс привел Эрнста в состояние необыкновенного возбуждения, потому что на обратном пути он без особой причины вдруг свернул, а на вопрос Блондина улыбнулся и ответил:

 — Хочу еще достать водки!
Записан

Elias Slater

  • Гость

И действительно, после нескольких поворотов они подъехали к старому винокуренному заводу. В здании было тепло. Ледяной восточный ветер не чувствовался, и водку они тоже нашли. После того как «согрелись изнутри», они аккуратно погрузили водку в машину, поехали дальше. Проехали конюшни. Эрнст остановил машину и вылез из нее со словами:

— Пусть мотор работает. Время от времени нажимай на газ.

Через некоторое время, показавшееся Блондину вечностью, он вернулся с корзиной в руках.

— Поставь ее осторожно, Цыпленок, чтобы ничего не разбить.

На удивленный вопрос, что у него в этой дурацкой корзине, Эрнст язвительно ухмыльнулся и, наконец, пробормотал:

— Яйца, Цыпленок. Я не люблю чистую водку. Это просто свинское пойло. Но вот в виде яичного ликера…

Наконец они все же заблудились. Встречая каждый новый след машины на дороге, Эрнст подбрасывал одномарковую монету. Орел был налево, а решка — направо. Все никак не рассветало. Но потом пришел этому конец, хотя, правду говоря, конца не было. Они увидели деревню и остановившиеся машины. Вокруг них стояло несколько фигур в белой маскировочной одежде, как и у них самих. Эрнст развернул машину и поставил ее почти в противоположном направлении стоявшим. Блондин из осторожности приготовил автомат, открыл окно и спросил одного из снеговиков, из какой он части. Ответа он не понял, потому что ответили по-русски! Испугавшись, он сразу упал назад на сиденье и чуть не выронил свой автомат. Но не из-за русских, а из-за того, что Эрнст резко дал полный газ. Сразу после этого послышалась стрельба. Эрнст снова язвительно ухмыльнулся:

— Брось им пару яиц вместо лимонок!

Они уже мчались по ночной дороге. Эрнст даже забыл про свой фокус с монетой:

— Поедем, ориентируясь по моему носу.

Когда стало светло, они приехали к своим. А на вопрос командира мюнхенец только пробормотал:

— Отлично съездили!

Это было зимой. А сейчас стояла духота, а дождь лил словно из брандспойта. Дорога стала похожей на скользкую сырую, наполненную паром прачечную.

— Эрнст, а где ты получил жратву?

Эрнст сглотнул, проурчал и не захотел даже открыть рта, по крайней мере, для того, чтобы говорить.

— Не подавись, Эрнст. — Дори указал пальцем на пачку «Юно»: — Наш Цыпленок просто хочет знать, где ты все это «организовал»?
— Где? В маркитантской лавке.
— А где была лавка, Дори, ты видел?
— Нет.
— А я — да!

Они рассмеялись. Эрнст отмахнулся от них рукой и продолжал намазывать бутерброды. Гроза перешла в умеренный дождь. Дорога стала скользкой, словно мокрое мыло, и Дори надо было усилить внимание. Несмотря на это, он продолжал рулить только одной рукой, так как другая была занята бутербродом. Блондину был виден его профиль, тонкий, продолговатый, со слегка крючковатым нордическим аристократическим носом. Слабо различалась узкая рука с тонкими пальцами и указательный палец, придерживавший кусок мяса. Блондин зажег сигарету, улыбнулся, увидев засаленный воротник рубашки Дори, отклонился назад и попытался вытянуть ноги.

Дори из Гамбурга, сухопарый блондин с водянистыми глазами, происходил из хорошего ганзейского дома, однако был неопрятным и всегда испачканным маслом. Он был чем-то вроде ротного замарашки. Эрнст считал, что Дори в его отгороженном от дурных запахов родительском доме обстирывала прачка, поэтому он сам и знать не мог, как самому за собой ухаживать. Кроме того, от природы он был ленив, даже до вонючести ленив. Во время рекрутской подготовки Дори, естественно, постоянно попадало, а вместе с ним и всем, кто жил с ним в одном помещении. Поэтому на него часто снисходил святой дух, не в форме сильных ударов, а в виде щетки и большого количества воды. Дори приходилось стирать, не слишком аккуратно, но основательно. Но в дивизии все пошло по-другому. Он покрылся толстым слоем моторного масла, солидола и грязи. И святой дух вынужден был сдаться. Впрочем, слово «отпуск» было для Дори иностранным. Отходили они для отдыха или их снимали с фронта, тогда Дори пропадал на несколько дней для генеральной чистки, однако потом появлялся опять такой же грязный, каким и уезжал. Таким образом, он годами так и оставался сидеть в своих роттенфюрерских петлицах на прежнем месте водителя. Однако водить он умел всё — от мотоцикла до танка, если, конечно, хотел. А если не хотел, то всегда где-то происходила поломка, и до сих пор это всегда означало, что он избегал особо больших неприятностей. Если где-нибудь в грязи застревала машина, а возившиеся с ней водитель и техник роты были близки к отчаянию, Дори, гордо выступая, появлялся, как бы случайно, перед ними, в резиновых сапогах и слишком широких, зато удобных танкистских брюках, в замасленном маскировочном кепи на аристократической голове, попыхивая сигаретой в углу рта, и, невинно улыбаясь, давал свой комментарий. Само собой разумеется, в ответ он всегда слышал ругань с требованием заткнуться, идти своей дорогой или сделать что-нибудь лучше. И тогда он делал лучше и получал обязательное вознаграждение от туповатых крестьянских парней. Техник роты был личным другом Дори. И стало уже обычным делом, что, несмотря на то что последнее слово и право всегда оставалось за начальником, в их отношениях все происходило наоборот. Техник роты реагировал на это раздраженно, а Дори — снисходительно.

То, что произошло однажды на снежном поле, было типичным случаем. Дори застрял в снежном заносе. Естественно, техник знал, что выбранный Дори проезд был единственно неправильным. Разразилась гроза, как в лучшие времена казарменного плаца в Лихтерфельде. Был отдан приказ: «Отбуксировать и искать лучшую дорогу!» А что сделал Дори? Он ухмыльнулся, закурил новую сигарету, сел в машину и поехал — прямо по снежному полю! И проехал! Техник роты зашелся в припадке кашля и чуть не задохнулся от доклада Дори: «Я же знал, что проеду. Вот начал только неправильно».

Когда к технику вернулся дар речи, он проворчал:
— Приведите себя в порядок! Я переведу вас в качестве переносчика минометных плит в минометный взвод!

На что Дори с улыбкой ответил:

— Слушаюсь, обершарфюрер! — А потом поехал дальше, и вся колонна — за ним.

Снова остановились. Дождь стал реже. На горизонте появилась полоса голубого неба.

— Который час?

Блондин посмотрел на наручные часы:

— Третий.

Эрнст принюхался и показал на восток:

— Сейчас станет светло. В свинской стране все по- другому. Даже ночи у Иванов необычные.
— Почему снова остановились?
— Слышишь — танки?

Они прислонились к машине, закурили и стали смотреть на подъезжающие танки. Гусеницы лязгали, и из-под них из дорожной колеи вылетали брызги жидкой глины.

— Отойди, а то душем окатит.

Дори укрылся на своем сиденье и улыбнулся своему соседу:

— Что, боишься воды, Эрнст?

Эрнст пробормотал что-то про Лихтерфельде и про то, кого там надо было вычистить, и кивнул головой, намекая, что Дори и вода — две вещи несовместимые.

Проходили «Тигры». Экипажи сидели на башнях. В нижних рубашках, некоторые — с голым торсом. Со своеобразным загаром — все белые, кроме лиц и рук по локоть. Стальные коробки двигались медленно. Под гусеницами замешивалась густая каша, а из-под них разбрызгивалась черно-коричневая жижа.

Пауль и Йонг, июль 1943 г.

— Это не наши.
— Нет, смотрите! — крикнул Дори и взволнованно показал на танк, из выхлопной трубы которого на метр вырывалось пламя. — Что с ним?
— Задница у него горит. — Эрнст продолжал жевать со спокойной душой.

«Пантера» остановилась, ее экипаж попрыгал в глинистые лужи. Один из танкистов забежал к корме и начал ругаться. Длинный как жердь унтершарфюрер заговорил с танкистом. Дори выскочил из машины, подбежал к танку, оценил обстановку, показал головой и подвел длинного унтершарфюрера к своей машине. Когда унтершарфюрер увидел закусывающего Эрнста, то рассмеялся. Тот протянул ему бутерброд с толстым куском ветчины. Унтершарфюрер взял его, поблагодарив на ломаном русском: «Спасива!» Потом он кивнул в сторону танка:
— С коробками ничего не получится. Командир мне только что сказал, что мы потеряли уже одну треть из-за поломок.

Эрнст проглотил кусок и проворчал:
— И это без единого ивана!

Ханс, их командир отделения, сказал:
— Но выглядят хорошо: низкие, быстрые, с отличной пушкой, но не доведенные. Они получены прямиком из Графенвёра, с какого-то полигона в Баварии, и им не хватило несколько недель, чтобы их улучшили. Были протесты, и их приняли к сведению, только изменить уже было ничего нельзя. А теперь, когда все начнется, когда с новым оружием понадобится решать исход войны, эти коробки еще при выдвижении выходят из строя, дымят, выплевывают огонь из выхлопной трубы, как будто бы у них ракета в заднице. — Танкист рассказал еще, что два танка по пути загорелись. — Представьте себе, было так, как будто по корме ударил пулемет или у твоей машины, Дори, осталась только задняя передача.

— А я ничего не имею против, Ханс.
— Я думаю то же, но шутки в сторону. На Курск должны тащиться несколько сотен таких чудо-танков!
— Пятьдесят.
— Что, Эрнст? Ну да. А выстрелить смогут в лучшем случае пятьдесят.
— Ханс, ты когда-нибудь видел такое массирование танков?
— Нет, Дори, на этот раз, наверное, будет очень большое дело. Можете сами посчитать на пальцах. «Рейх», «Мертвые головы» и мы — это уже более трехсот танков и сто штурмовых орудий. Если к этому добавить «Великую Германию», а я еще видел 3-ю и 11-ю танковые дивизии, то, я думаю, речь может идти о семистах-восьмистах танках.
— Да, а еще слева и справа от нас еще какие-нибудь, ведь не повиснем же мы в воздухе?

Ханс сворачивал себе сигарету. Он делал это совершенно особенным способом — одной рукой. Дори, Эрнст и Блондин внимательно следили за ним, пока сигарета не задымилась в уголке его рта.

— Внимание!
— Черт возьми! Ты этому во Франции научился?

Долговязый рассмеялся:
— А где еще! Ну, на чем мы остановились? На танках и не повиснем ли мы в воздухе. Я смотрю на дело так: три дивизии войск СС и «ВГ» словно клин ударят по ивану. Пробьют дыру, понимаете? Мы должны будем открыть дверь, а потом гнать на север на всем, у чего есть колеса и что достаточно быстро ездит. Остальные будут прикрывать наши фланги. А когда у нас будет Обоянь — дрянное местечко, вроде ключевой позиции, — значит, мы свою задачу выполнили и…
— И чем дальше мы будем пробиваться, тем длиннее у нас будут наши фланги.
— Правильно, Дори.
— А если их не удержат?
— Тогда нам зайдут в задницу.
— Вот то-то и оно. А это — действительно проблема. — Ханс, поблагодарив кивком, взял у Эрнста второй бутерброд с ветчиной. — Слишком много шума, слишком много танков, на которые сделана ставка, полно артиллерии и реактивных установок. Размах мощнее, чем в начале русской кампании. Не хватает только, чтобы примешались воздушные кучера Германа. После зимы они достаточно выспались.
— С каких пор ты перестал замечать черное, Ханс?

Ханс отрицательно покачал головой:
— Чепуха! Все поставлено на танки! Если наши верховные стратеги исходят из того, что новое чудо-оружие решит это сражение, то будьте здоровы!

Ранним утром ночная духота совершенно не убавилась. После грозы остались только лужи, но никакой свежести. Было жарко и душно. Машины стояли бесконечными колоннами. Справа тянулись «Тигры» и штурмовые орудия, слева — реактивные установки. Из головы колонны подъехал на мотоцикле посыльный с криком:
 — По машинам!
Записан

Elias Slater

  • Гость

Ханс поправил свою высоко задравшуюся маскировочную куртку.

— Эрнст, у тебя еще есть консервы? — Эрнст кивнул. — Тогда, по крайней мере, гарантировано питание. Пока.

Они поехали мимо остановившихся танков. Экипажи стояли возле своих боевых машин и курили. Блондин не сдержался и крикнул:
— Для вас, наверное, война уже закончилась?

Они отмахнулись, а один из танкистов ответил:
— С этим-то металлоломом? Дерьмо! — И показал на свою стальную коробку.

Марш пошел быстрее и приблизился к привычному темпу. Блондин следил за движениями тел товарищей, сидевших впереди. Они клевали носом, сползали вправо, пытались выровняться, но при этом сразу кренились влево, потом резко вздрагивали и на некоторое время замирали прямо, потом нос клевал снова, и голова утыкалась в лобовое стекло. Эрнст недовольно заворчал, потер ушибленный лоб, сел поглубже в сиденье, так, что колени уперлись в лобовое стекло, положил голову на спинку сиденья и подпер ее правой рукой. Дори подмигнул Блондину, указывая головой на своего спящего соседа:
— До еды язык свисал, а поевши — он устал. Давай поспи и ты, Цыпленок.

Блондин поудобнее прислонился спиной и надвинул кепи на глаза.

Цыпленок — так звали его «старики», а молодежь, естественно, вторила им. Цыпленок — потому что он младше по возрасту и по званию. А со своим ростом метр восемьдесят шесть он еще и самый маленький. При этом он не чувствует себя ни слишком молодым, ни слишком маленьким, а кличку ненавидел, как чуму! Но что делать? Если они заметят, что она его раздражает, будут дразнить еще больше. Их, «стариков», всего трое: Длинный Ханс — их командир отделения, Дори и Эрнст. Остальные — Вальтер, Петер и Куно, Йонг, Пауль и Зепп, Ханнес, Уни и Камбала — все «цыплята», «подрост», «эрзац», «овощи», или, как их называли в Лихтерфельде, «детвора» и «отходы»!

А Ханс? Он воздерживался от какой-либо точки зрения. Для него гибель «ЛАГа» началась уже тогда, когда он занимался подготовкой призыва Дори и Эрнста. Блондин улыбнулся. Для Длинного в зачет шла только служба в мирное время! А что было потом, он просто не принимал всерьез. Исключение составляла, быть может, группа, которой пытались привить основные солдатские навыки в батальоне охраны. Службист? В общем-то, нет. Он просто придерживался своего взгляда, и, если здраво рассуждать, он был даже прав, так как немногие «Цыплята» могли выполнить требования службы мирного времени. Но шла война, а для нее годились и второй, и третий гарнитуры. Главное — чтобы был гвардейский рост, а те, кто не хотел лучшего, пришли добровольно. И этого твердо придерживались. Это была традиция, и в этом было виновато название: «ЛАГ» — «Лейбштандарт Адольф Гитлер», или «Длинные бедные собаки»[7]!

«Длинные бедные собаки».

Блондин не мог уснуть. Он очень устал, но пребывал в состоянии между сном и бодрствованием, между воспоминаниями и настоящим. Было так, как будто он смотрел кино, сцена сменяла сцену, без переходов, в разных ракурсах и освещении. Один раз резкие и отчетливые, а затем опять размыто-схематичные, а между ними — лица и карикатуры. Товарищи, как они смеются, и как они выглядят, как умирают, голоса, обрывки слов, крики и музыка — полифоническая, ясная мелодия и сильный резкий женский голос… «Я знаю, чудо случится…» С большим трудом он пришел в себя. Он вспотел, и ему не хватало воздуха. Стояла удушающая жара. Солнце палило вовсю.

Дори с голым торсом лежал на сиденье рядом с водителем и спал. Машину вел Эрнст.

— Эрнст, где мы?
— Спроси у генерала, Цыпленок. Он, может быть, знает.

Они ехали дальше, обливаясь потом. Останавливались, ругались, ехали, останавливались, ехали. Вечером рота остановилась в редколесье.

— Вылезай!

Эрнст уже стоял на дороге, уперев руки в бока, выгнув спину, выпятив живот вперед, и зевал.

— На сегодня хватит!

Дори свесился телом через открытый кожух радиатора. Блондин оглядывал местность, а когда не увидел ничего примечательного, спросил:
— А где устроим пикник?

Эрнст хотел ответить, но тут откуда-то из головы колонны закричали: «Канистры для бензи-и-ина!»

— Началось, — ругнулся Эрнст и, обращаясь к Дори, сказал: — Мы принесем канистры.

Они пошли, встретили Вальтера и Петера, Пауля и Йонга и всегда немножко грустного, угрюмого Куно. Он вдруг остановился.

— Что случилось, Куно?
— Я жду Камбалу.

Блондин рассмеялся: Куно и Камбала — сын горца-крестьянина и берлинский ветрогон. Два спорщика, два непримиримых противоречия. Два друга.

Они встали в длинную очередь у бензозаправщика. Техник ругался на лучшем казарменном жаргоне, хотя сам никогда не тренировал парадный марш на асфальтовой аллее за казармами в Лихтерфельде. Дори даже заметил как-то, что техник был единственный, кто без маршевой аллеи овладел ее жаргоном, однако Дори при этом не был непредвзятым человеком.

Пауль и Йонг стояли спиной к бензозаправщику. Вальтер пошутил над ними по этому поводу. Пауль в ответ отмахнулся:
— Если мы этого парня вынуждены слушать, то уж, по крайней мере, можем его не видеть.

Йонг и Ханнес.

К сожалению, раздача бензина проходила не слишком просто: приходилось подавать канистры наверх, ждать, когда их наполнят, а потом принимать внизу. Все было бы гораздо проще, если бы не было техника. Он придирался к каждому, орал на всю округу, постоянно повторяясь, шипел как змея: «Быстрее! Вы, дерьмо!» И поскольку ему казалось, что все идет не так быстро, его ругань еще больше затягивала процесс. Вдруг он замолчал. Лицо его расплылось в похотливой улыбке. Глаза, до сих пор по-солдатски прищуренные, округлились, как два бильярдных шара, грудь потянула воздух, словно мехи, и при этом издевательски-эластично он приподнялся на цыпочки, напряженно всматриваясь в субъекта, который медленно и неуважительно приближался к нему шаркающей походочкой. Голый торс, замызганные маслом танкистские брюки, обе руки глубоко погребены в карманах, и неизменный окурок в углу улыбающихся губ: Дори — роттенфюрер Винфрид Доренвенд.

— Что сейчас будет! — Эрнст отставил канистру в сторону и толкнул локтем Блондина: — Давай отсюда, Цыпленок! Отнесешь канистру к машине, а потом мухой обратно!

Уходя, Блондин слышал позади громовые крики. Техник роты попытался унизить Дори до размеров садового гнома. А когда Блондин прибежал назад, то техник уже медленно испускал дух. Хотя Дори стоял «руки по швам», но его поведение, и прежде всего выражение лица, которым он владел мастерски, и его подобострастные «Так точно!», «Слушаюсь!» были карикатурой, пародией на солдата, и после того, как техник в конце своей канонады отчаянно прохрипел:
— И что вам, засранцу, здесь надо? Вам, мешку с дерьмом? — последовал неожиданный ответ:
— Командир роты послал спросить, не в отпуске ли вы, обершарфюрер!
— Что-о-о? Ка-а-ак? Отпуск! Вы… — И тут началось перечисление характеристик личности, на которые была так богата его фантазия.
— Или, — прокартавил Дори, — когда наконец рота получит канистры?

Техник посмотрел на ухмыляющихся разносчиков бензина.

— Вы еще здесь? Вы, сонные мухи!

А когда увидел Блондина, стоящего без канистр, заорал на него:
— А вы, корова неуклюжая, схватили две канистры и бегом отсюда к чертовой матери!

Когда Блондин проходил с двумя канистрами в руках мимо Эрнста, тот, ухмыльнувшись, прошептал:
— Там впереди — связисты. Им нужен бензин. А мы за него получим баночное пиво. У мюнхенца башка варит! А?

Лето. Жара. А нужно идти и идти…

Вечером было так же жарко, как и днем. Никакой свежести, ни единого ветерка. Только удушающая жара. Они сидели под тремя деревьями, под которыми устроили пикник, ели тушенку с хлебом и пытались отгонять мух.

После каждого глотка теплого баночного пива пот начинал течь в три ручья. У сигарет после еды был соломенный привкус, и они драли горло.

— Прекрасная ночь.

Камбала кивнул головой в ответ на слова Куно о прекрасном.

— Ничего не имею против.

Вальтер загасил свою сигарету о землю:
— Ты прав, Камбала. Куно под прекрасным понимает лишь тишину.
— А может быть, прекрасную тишину? — усмехнулся Пауль.
— Долго так не будет. — Йонг раздавил ногой пустую банку из-под пива. — Скоро придут любимые огненные червячки, Камбала.
— Не понял?
— Огненные червячки, — повторил Зепп. — Летят один за другим, одинаковые, и летят так красиво!

Когда Вальтер увидел непонимающее лицо берлинца, он рассмеялся:
— Зепп имеет в виду трассирующие пули!
— А когда заварится каша, Ханс?
— По обычаю старого папаши — ночью. Завтра ночью. Мы сейчас где-то южнее Харькова. Фронт проходит севернее Белгорода. И мы где-то между ними. Я думаю, завтра снова поедем, а потом — пешкодралом, как обычно, на исходные позиции. Остается четвертое или, по крайней мере, пятое июля. Вот так, — добавил он задумчиво, — тогда, наверное, и начнется.

Пауль храпел. Йонг лег за ним в той же позе на бок, поджав ноги. Словно две вилки из посудного набора.

Куно.

— Будет, конечно, не так сурово, как в последнюю зиму, — продолжал делиться своими соображениями Ханс. — Больше танков, больше артиллерии, отдохнувшие и пополненные части, полностью всем укомплектованные. Должно быть легче. Первый день, Эрнст, когда дело начнется, выйдем ли мы из него?

Большинство уснуло, только Ханс и Эрнст еще сидели вместе. Блондин слышал их приглушенные голоса. Он положил руки под голову и смотрел в ночь. Желудок снова прихватило, и в голову опять лезли дурацкие мысли. Он не видел своих товарищей, но, несмотря на это, их образы были у него перед глазами, точные, словно подобранные фотографии к паспорту. Ханс, останется ли он, как всегда, целым и невредимым? А Эрнст? Чепуха! С ним будет все в порядке, как и с Дори. В худшем случае у того будет одна из его знаменитых аварий. Вальтер и Петер — будущие офицеры. Ханнес тоже относится к ним. Сорвиголовы, отчаянные храбрецы и хитрецы одновременно. В чем-то они похожи. Пауль и Йонг — лучший пулеметный расчет в батальоне. А Зепп? Камбала? Куно? Уни? А я? Почему о себе думаешь в последнюю очередь? Выйду ли я из боев? Кто там останется на этот раз? В кого попадет? Ведь всегда кому-то достается? И всегда по очереди. Если Ханс и Эрнст уцелеют в любом случае, то остаются еще десять. «Десять негритят…» Ночь была спокойной и почти тихой. Только откуда-то издалека доносился шум моторов, словно музыка. Словно… «Я знаю, чудо свершится…»

— Что такое! Оставь меня! Уйди, проклятие! Я хочу спать…
— Ну, вставай, Цыпленок! — Эрнст по-отцовски треплет его по щекам.
— Вставай!

Блондин зевнул, протер глаза, как пьяный, потряс головой.

— Черт возьми, я же только что уснул!
— Только что уснул? — Эрнст помог ему подняться. — Продрых чуть ли не три часа!
— Три часа? — Он споткнулся о ветку и выругался. Он не знал почему, но его просто тошнило.

Дори был как всегда. Он висел на руле, словно окурок в уголке его рта, ленивый, небрежный и совершенно непохожий на солдата. Мотор работал.

 — Остальные уже поехали, проскакивай назад, Цыпленок!
 
 
Он резко рванул машину вперед. Она встала на дыбы, ее занесло, и она накренилась. Дори пробурчал что-то о дерьмовой дороге, закрутил руль, переключил передачу, кого-то обогнал, словно гонщик, и пристроился за вездеходом. У Эрнста на коленях лежал бельевой мешок, содержимое которого он ощупывал, достал бутылку, отпил из нее глоток на пробу и передал назад.

— Пей, Цыпленок! Лекарство от «блевелуи».

Шнапс обжег. Но стало легче.
 За ветровым стеклом слабо виднелся «лежащий наискось Дитрих». Это была вторая ночь.
_______________________________________________


[5]  «Пройсенс Глория» — традиционный бравурный прусский военный марш. — Прим. пер.

[6]  «Восемь-восемь» — так немецкие солдаты называли 88-мм зенитную пушку, которая часто применялась также в качестве эффективного противотанкового средства. — Прим. пер.

[7]  Перевод с немецкого Leibstandarte Adolf Hitler = LAH = Lange Arme Hunde. — Прим. пер.
Записан

Elias Slater

  • Гость

День второй


3 июля 1943 года
                                                   

И вторая ночь была как первая. Они ехали, останавливались, курили, клевали носом, лениво переговаривались, сидя в тесноте машин, пугались, прислушивались к слухам, растягивали затекшие тела и ждали.

Хуже всего было ждать!
Утро нового дня было такое же жаркое, как и предыдущее.

— Спешиться! Оружие и снаряжение взять с собой!
— Пока, Дори! — Они помахали ему руками. Дори сидел на облицовке радиатора и поднял руку в нарочито безукоризненном «немецком приветствии».
— Рота, шагоооом марш!

Они пошли.

— Может быть, веселую песню?

Эрнст проворчал:
— «Пехота — ты королева всех обезьян…»[8]

Никто подпевать не стал. А Камбала сказал:
— Я так не думаю.
— А что ты вообще думаешь? — Эрнст почувствовал вкус к нападкам.
— Лучше спеть ездовую — «Едем по дерьму ради „ЛАГ“…»
— Заткнись, Камбала! — Ханс улыбнулся — значит, это не по службе. — Наездились уже довольно, сейчас идем пешком!

Уже через несколько километров марш превратился в мучение. Суставы и мышцы от долгой езды затекли и не гнулись, к тому же стояла жара, духота и пыль.
Удушающая духота опустилась на колонну. Тени не было. На небе — ни облачка.
Проклинали езду, а теперь лучше было бы ехать, чем так идти. — Он сплюнул, провел языком по высохшим губам и скрипнул зубами: — Чертовы танки!

Рядом с гренадерскими ротами ехали танки. Высоко поднятая пыль закрывала гусеницы и корпуса машин. Словно в дешевом кино про призраков, из облака пыли появлялись пушка, башня и сидящий на ней экипаж, а потом их снова закрывала пелена, и они пропадали, а потом медленно появлялась новая пушка. Марширующая колонна превратилась в гигантскую змею, ползущую через пыльное облако. Пыль облепила солдат, словно рабочих цементной фабрики, проникала в мельчайшие складки кожи, забивала поры, смешивалась с потом, образуя слизистую кашу, натирала шею на воротнике рубашки, разъедала глаза, от нее распухали губы, пересыхало горло.

Банда свиней! — Хриплый крик дополнили ругательства, повисшие в пыли, отразились от нее и заглохли под лязгом гусениц. Марширующая колонна приняла вправо, чтобы выйти из облака пыли, поднимаемого танками.

— Вот собаки! Мы, пехотинцы, должны принимать вправо, чтобы господа могли проехать! — Даже Ханс рассердился.

Куно вышел из колонны и показал пальцем на брюки:
— Надо отлить.

Камбала глянул на него и усмехнулся:
— Пару капель?

Они отстали от колонны, и Ханс начал ругаться:
— Отливайте на ходу, вы, недоноски!

Взгляд Куно был усталым и пустым, а Камбала, не понимая, открыл рот. Блондин ухмыльнулся, хотел что-то сказать, но закашлялся:
— Старые пехотинцы… кхе-кхе…
— Старые? — проворчал Эрнст, сомневающимся взглядом смерил Блондина. Но тот не дал себя поправить и сказал поучительно:

Старые пехотинцы ссали на бегу. Конечно, не в середине строя, а слева или справа. Не из удобства, нет…

— Можешь сразу в штаны, в такую жару быстро высохнет, — снова желчно заметил Эрнст.
— Именно так, — не обращая на него внимания, продолжал Блондин. — Что самое главное — не выбиваться из ритма марша, не останавливаться и не отставать. Беречь силы. Равномерно, упрямо, в одном и том же ритме. Это особенно важно, если приходится идти три или шесть часов.

Он снова закашлялся. В горле пересохло, слюны не было. Рот склеило, словно клейстером.

— Прежде всего надо держать язык за зубами, — проворчал Эрнст. — Тогда он не пересохнет и жажда не будет мучить.

Жажда — пить…
К жаре и пыли прибавилась жажда.
Они маршировали молча, даже ругаться перестали. Монотонно переставляли ноги, тупо глядя в штурмовое снаряжение впереди идущего. Карабин давил плечо и с каждым километром становился все тяжелее. Ремень от коробок с пулеметными лентами до крови натер плечи и шею. Ноги горели. Каждый сапог стал казаться чуть ли не по центнеру весом. Только фляги становились легче.

Только не думать. Только не думать об этом: пивном садике, «холодной блондинке» с прекрасным «белым фельдфебелем»[9]. От этого в горле пересыхает еще сильнее. От глотка горло болит как при ангине. А язык лежит во рту, словно сухая губка. Единственная жидкость — это ручьи пота, стекающие по лицу. Они соленые. Чья- то рука потянулась за флягой. Чья-то рука отпускает ремень карабина и отворачивает крышку. Пить, пить. Только один глоток. Только смочить губы. Это борьба с соблазном. Могу или не могу? Соблазн говорит: «Пей! Напейся хорошенько! Тогда Сахара в твоем рту превратится в цветущий оазис!» Но сознание подсказывает: «Не пей! Пока не пей. Потерпи. Будет еще хуже. И до ночи не будет никакого снабжения». И опять: «Пей, напейся сразу. Что будет потом — одному Богу известно!» Чья-то рука снова опускает флягу. Снова завертывает крышку. В некоторых флягах еще булькает теплая кофейная жижа. А многие фляги уже пусты.

Они шли час за часом.

Со сдавленным криком Блондин встрепенулся. Он наткнулся на впереди идущего и ударился головой о котелок Вальтера. Он слишком устал и измучился для того, чтобы продолжать обращать внимание на боль, медленно сполз на колени, повалился в сторону, перекатившись на спину, подтянул ранец под голову, карабин положил поперек живота. Эрнст сел на свой стальной шлем и глотнул из фляги. Он долго держал жидкость во рту, немного проглотил и остатками прополоскал горло.



— Хочешь глоток?

Блондин устало кивнул.

— Твоя же фляга, Цыпленок, давно пуста. — Эрнст поднес ему горлышко фляги ко рту. Оно неприятно пахло. Металл прикоснулся к распухшим губам. Он настолько устал, что даже не мог сам взять флягу в руки. Он втянул жидкость и сделал так же, как и Эрнст. Долго держал во рту, делая маленькие глотки, остатками смочил полуоткрытые губы, пожевал, прополоскал и проглотил. Как же хорошо стало! Он приподнялся, оперся на локоть и посмотрел на Эрнста, сворачивавшего сигаретку.
— Не для тебя, Цыпленок. Не для твоего распухшего рта. — Он улыбнулся своему другу: — Завтра будет лучше. Не будем такими затекшими от езды. Завтра будет привычнее. Спи, Цыпленок!

И это было почти как дома, как в детстве, так защищенно, так надежно и спокойно. Курящий на своей каске Эрнст. Ничего не может случиться, пока он здесь. Эрнст — это сон и отдых.

По отделениям они продолжали идти вперед. Словно гуси, солдаты шли за своим длинным гусаком. Они не разговаривали. Для этого они слишком устали. Они знали, что пеший марш долго не продлится, скоро прикажут где-нибудь окопаться. Распределят дозоры, подвезут еду, в довершение можно будет поспать.

Но они ошибались. Они шли и оглядывали местность. Останавливались, ругались, падали на том месте, где только что стояли, медленно перекатывались по земле, снова устало поднимались, шли, останавливались и снова шли.
Поздним вечером они, таща за собой оружие и снаряжение, стали пробираться через лес. Продрались через редкий кустарник. Перед ними открылась слегка поднимающаяся к цепи холмов на горизонте равнина.

«Окопаться!»

Оба пулеметных расчета разбежались влево и вправо. Ханс остался в середине. Стрелки равномерно расположились от пулемета до пулемета.

— Ханнес!

Откликнулся веснушчатый парень из Ганновера.

— Пятьдесят метров вперед! Дозор, первая смена! Уни сменит тебя через два часа, затем — Камбала, потом — ты, Цыпленок! Все ясно?

Земля, сверху жесткая, после нескольких ударов лопаты становилась мягкая и рассыпалась песком. Эрнст первым уселся в отрытом окопе. Благодаря своему чутью он нашел узкую глубокую яму. Положил две-три лопаты земли в качестве бруствера — и укрытие готово! Он принялся жевать и отхлебывать из фляжки. Блондин подсел к нему. Запахло шнапсом. Эрнст протянул ему хлеб и банку консервов:

— Отрежь себе. Крышку я открыл только наполовину.

Было вкусно. Первый глоток обжег, словно огнем. Блондин закашлялся и замахал рукой перед ртом.

— Чай был бы лучше! Чай с лимоном и со льдом!

Эрнст пожал плечами:
— Ерунда! Я разбавил водку цикорием, чтобы было больше. А чай можешь списать!
— Почему?
— Кухни приедут только завтра к утру.
— Черт, целую ночь будет нечего пить! И при этом еще не началось. А что будет, когда грохнет?
— Тогда ничего не будет. И нам придется пить шнапс, отобранный у ивана, у него всегда найдется.

Перед ними над цепью холмов мелькнула вспышка.

— Это не артиллерия.
— Ну да, опять будет гроза.

Донесся приглушенный раскат грома.

— Сверну-ка я пару цигарок, а то потом будет сыро.

Снова блеснуло. Молния прошла горизонтально, гром долетел быстрее и загремел, словно шар по кегельбану.

— У тебя плащ-палатка есть?

Блондин сделал еще глоток, сморщился и вздрогнул:
— Слишком мало воды. Это — не разбавленный шнапс, а чистый спирт.

Он сунул сигареты в карман рубашки под маскировочную куртку и встал.

— Пока, Эрнст. Я тут в одном прыжке от тебя.

 Вдруг пошел дождь. Молнии сверкали одна за другой, гром грохотал не переставая. Блондин накрыл плащ-палаткой каску, карабин зажал между коленями как палаточный кол и застыл, прислушиваясь к раскатам грома и шуму дождя. Он курил, глубоко затягиваясь. Выдохнутый дым висел под пологом импровизированной палатки. Дождь лил как из ведра, но прохлады не было. От лесной почвы пар поднимался как в бане. И снова проклятая жажда! Он притянул верхнюю губу к носу. Котелок! Где он? Как раз позади меня. Он осторожно попробовал его нащупать. При этом он наклонил карабин, и поток воды хлынул ему на брюки. Он выругался. Но затем с удовольствием услышал жестяную дробь капель дождя по котелку и крышке. Хочется пить! Недолго думая, он убрал карабин, натянул палатку мысками сапог и подставил лицо дождю. Как хорошо, Господи Боже мой, сделай так, чтобы дождь шел подольше, пока не наполнится котелок или хотя бы крышка. А потом выпить! Крупными глотками и так долго, пока хватит воздуха, а вода не потечет из ушей! И Бог его послушал. Он не переставая низвергал потоки воды, метал молнии вокруг себя и при этом от радости громоподобно и раскатисто хлопал в ладоши. Блондин глубоко втянул голову в плечи. С каски стекала маленькая Ниагара. По плащ-палатке стекали потоки воды, и под ногами образовались большие лужи.
Записан

Elias Slater

  • Гость

— Чертов дождь! — Блондин поднялся, отряхнулся, словно мокрая собака, ощупал свой намокший зад, снова выругался, взял винтовку и осмотрелся при вспышках молнии. А кто это там сидит? Он прошел несколько шагов.
— Да, Цыпленок, садись здесь слева. — Замотанным в палатку гномом оказался Эрнст. Он сидел на стволе поваленного дерева. Блондин улыбнулся: «Я, оказывается, был не первым со своими хитрыми мыслями о бревне и сухой заднице».

Я поставил свой котелок под дождь.

— Отлично, но это не настолько хорошо, как…
— Расскажи, как сделать лучше.
— Я уже выпил пару литров. Хочешь полный котелок?

У Блондина отнялся язык. Он судорожно сглотнул. Эрнст предложил:

— На, пей полный, весь.

Котелок был тяжелым. Он снова судорожно сглотнул, приложился и начал пить. У него было такое чувство, словно он находится на имперском партийном съезде. Надо же, чтобы все знали, что он принимал участие в партийном съезде в Нюрнберге. На лучшем месте, высоко над массами народа, на террасной пристройке, он был фанфаристом. Тогда что-то случилось, такое же, как и сейчас, когда вода течет по пересохшему горлу, в животе начинает булькать, и все тело наливается влагой изнутри. Он прервался, вдохнул воздуха и снова начал пить, пока хватало дыхания. Молнии стали сверкать реже. Гром стал греметь приятнее. Но дождь шел по-прежнему сильный.

— Давай сюда, нальем его снова.
— А как ты его набираешь так быстро?
— Думать надо, Цыпленок, думать. Я сделал складку в палатке между коленями, поставил под нее котелок, и вода стекает в него лесным ручьем.
— Понятное дело. А я, болван, поставил свой котелок просто так на землю. Думать надо, думать!

Дождь стих так же быстро, как и начался.

— Добрый вечер, — Эрнст показал на лужи. — Как раз приглашают в них выспаться.
— Пессимист! Вечно ты ворчишь.
— Ты прав, Цыпленок. Или напьешься, или выспишься. И то и другое сразу не получится.

Некоторое время они сидели молча. Эрнст отряхивал свою плащ-палатку, потом снова сел и свернул две цигарки. Блондин осматривал округу. Его взгляд остановился на цепи холмов, которые темной массой, почти угрожающе закрывали горизонт.

— Знаешь песню «Пусть развевается черное знамя?»

Эрнст прикурил в укрытии из обеих рук две сигареты и протянул одну Блондину.

— Что ты опять болтаешь? Черное знамя? Это что такое?

Блондин кивнул на холмы:
— Как раз вспомнил последний стих: «В лесу на горе ночует смерть. Кто знает, рано поутру сразит она меня, с собой ли уведет…»
— Типично! Ты посмотрел на какие-то холмы и вспомнил про Крестьянскую войну. Это из Бюндишен, да? А там на них сидит иван, думаешь ты, а мы должны будем его завтра на заре выбить с них? Так? — Он отрицательно покачал головой, как будто хотел сказать: «Бессмысленно, совершенно напрасно разговаривать с этим глупцом», а вслух сказал:
— Нет, Цыпленок, атаковать мы их не будем.
— А откуда ты знаешь?
— А потому что обычно так не бывает. — Эрнст поднес кулак к его лицу. — Во-первых, мы — не первые. Перед нами шел первый полк! — Его большой палец отогнулся вверх. — Во-вторых, артиллерия ушла вперед! — Отогнулся указательный палец. — В-третьих, что значит большое количество танков впереди? — Средний палец образовал с указательным букву V. — Боеприпасов у нас еще недостаточно, их подвезут только ночью, и… — У него возникли трудности с безымянным пальцем, так как он и мизинец уже отогнул. — И жратва-а-а! Без маргарина — героям гибель! Идешь отлить?



Свежесть солдатам приносили гроза и проливные дожди.
Они стояли рядом.

— Сейчас опять припрет.
— Ну, ты же напился как верблюд!

Они пошли к своим ячейкам.

— Смешно, последняя ночь перед наступлением.
— А на войне каждая ночь смешная, потому что не знаешь, доживешь ли до рассвета!
— Эрнст, я тебя, еще когда ехали, спрашивал. Знаешь ли ты, когда все молчали, я думал о страхе, о тянущем ощущении в желудке, о тошноте. Тебе хочется тошнить, но ты не можешь. Я об этом думал.
— Эти твои мысли чем-нибудь помогли?
— Нет. Но это именно так. Чертово неприятное ощущение в желудке вызывает всякие дрянные мысли. Кроме того, я пришел к выводу, что всё, до сих пор написанное о войне, — полная чушь.
— Я это тебе и так сказать мог, и не раздумывая полночи.
— Чепуха! Все не так. Чушь, потому что что-то очень существенное забывают или просто сознательно выбрасывают.
— Ты подразумеваешь страх.

— Да! Когда ехал в Берлин, вспоминал про военные книги. Нигде не описывается страх. Я думаю, что в так называемой патриотической военной литературе для этого не было места, но и в другой — у моего деда было несколько антивоенных книг, — и в них ничего нет про страх. Заветы, обвинения, отречение. Но чтобы хоть раз какой-нибудь писатель уселся, чтобы описать совершенно примитивный, трясущий страх, перед боем проходящий у одного или многих бойцов через башку…
— Или через желудок.
— Точно, Эрнст. Такие, как мы — сидим под дождем, курим, знаем, что завтра начнется, и у нас от этого тянет желудки. О чем мы думаем? Что мы делаем? Ждем, ждем — а что это такое? Страх — ждать — надеяться, часами, днями. Снаружи — одетый в красивую маскировочную куртку, вооруженный автоматом бравый солдат войск СС, а внутри — трясущаяся кучка страха!
— Да, мой Цыпа. Страх — такое дело, — Эрнст начал философствовать. Наряду с закуской это было его любимым занятием. — Речь идет скорее не совсем о страхе, а об ответе на вопросы: «Почему?» и «Перед чем?» — Всегда, когда он начинал гнуть свою линию, он переходил с диалекта на литературный немецкий. — Первичным фактом является завтрашнее наступление. Есть ли у тебя или у нас страх перед наступлением как таковым? Нет. Непредсказуемое, неизвестное в термине «наступление» является причиной. Попадет не попадет, а от этого совершенно логичная связь с собой. Попадет в меня или нет. В меня — «я» — самое главное, а все остальное — нет. А когда понимание нельзя прояснить — наступает страх. Коротко и ясно. Случайность является причиной твоего страха.

— Может быть, Эрнст. Но у меня трясучка началась с преподавателя плавания и…
— Вздор! Естественно, в некоторой мере страх начинается с неприятного, будь это человек, вроде преподавателя плавания, или зубной врач, или с ситуации, страх перед экзаменом, например, или перед свадьбой. Но это ребячество ничто перед тем, что происходит сегодня или завтра. А из-за того, что ты сегодня не знаешь, чем дело кончится завтра, потому что ты с точностью знаешь только одно — что все зависит именно от случая, поэтому ты боишься, поэтому боюсь я, и вся обделавшаяся армия боится — и наша, и русская. А страх ослабляется только в том же соотношении, в котором растут звезды на витых погонах. Понял?
— Хм. Но есть и такие, которые совершенно точно чувствуют, что все пройдет неудачно, что они из мясорубки уже не выберутся.

— Такие ожидания, конечно, есть. Но уверенность? Я думаю, если кто-то уверен в том, что погибнет, то он уже там, наверху, и страха у него больше нет.
— Ты читал книгу «Вера в Германию» Цёберляйна?
— Кто ее не читал, «велича-а-айшую военную книгу всех времен». Зато сейчас я знаю, что она — величайшая чепуха всех времен.
— Правильно, но он описывал ситуацию, когда он со своими товарищами сидел в укрытии, и у некоторых вдруг увидел на лбах кресты, и понял, что они погибнут.
— Так он был не только писателем, а еще и ясновидящим! Цыпленок, ты, оказывается, еще и наивный! Это же трюк, хороший для фильма, что-то среднее между христианской верой и неотвратимостью фронтовой судьбы.

— Ты еще помнишь про Харьков? Последнюю ночь перед штурмом города? Я помню как сейчас дурацкое выражение, помню его точно, как будто увидел его пять минут назад: разрушенный колхоз, облупившаяся доска, и кто-то мелом на ней написал: «Велика и жестока судьба, но еще более велик человек, который ее непоколебимо выносит!»
— А ты еще под ней написал: «Да здравствуют герои, которые глупы!»
— Точно, мы тогда полночи занимались ерундой, а у тебя была сумасшедшая идея, что страх является предпосылкой к отваге и героизму. Без страха героев нет, в крайнем случае — только убитые! Кто свой страх преодолеет, только за это уже заслуживает Железного креста!
— Я еще сказал, что большинство Рыцарских крестов получают за страх, потому что другого и быть не может, так как прирожденные герои или полегли еще в Польше, потому что были слишком храбрые, и им посносило бошки, или они заняли теплые местечки.

Блондин тихо рассмеялся:
— Старая мудрость, что большинство героев сидит в тылу. В Берлине на Курфюрстендамм ты увидишь массы героев или рядом с женщинами!
— И не говори, как раз там достаточно людей, ни на что не способных.
— Да, Эрнст. Мы тогда еще подошли к спящим. Мумме, наш тогдашний командир взвода, лежал рядом со своим денщиком Карлушей, руки положил под голову, как маленький мальчик, и ноги поджал. Ты остановился, покачал головой и сказал: «Вид такой, прямо как у мертвого. Завтра будет готов». Так? — Ответа он не дождался и продолжал: — На следующий день мы были уже у первых домов. Переводивший дыхание Мумме стоял у садовой изгороди и ждал. Проехал танк. Когда Мумме захотел бежать дальше, вдруг схватился за шею. Я видел только его удивленное лицо и открытый для крика рот. Может быть, действительно он хотел прокричать: «Вперед!» Он медленно начал падать. Рукой схватился за отлетевший штакетник. Еще пару раз дернул ногами, поджал колени к животу и затих. Пауль сразу после этого засек русского снайпера.

— Карлушу убили еще раньше него!
— Да, он лежал поперек танковой колеи в снегу. А за несколько часов до этого ты сказал: «Им копец». Это непросто предсказать, Эрнст. Ты это сделал точно так же, как было описано у Цёберляйна.
— Но без знамения, без креста. Но это была случайность, Цыпленок. Он просто выглядел как мертвый, а через пару часов стал действительно им. Просто случай, никакого ясновидения. Или, ты думаешь, я еще в Белгороде решил оставить гуляш?
— Конечно, нет. Это было не случайно. Это была неудача.
— Неудача? Свинство, черт побери! Со мной никогда такого не было!



Блондин улыбнулся и прислушался к дождю, который тихонько капал на плащ-палатку. Белгород — на самом деле уж совсем дело прошлое. Бои тогда закончились. Спокойный день. Они вместе с Эрнстом вечером выехали на ротных машинах, чтобы что-нибудь раздобыть. Должно было прибыть пополнение, новенькие, присланные прямиком из Лихтерфельде. И, как обычно, Эрнст оставил свою машину на холодном весеннем воздухе, а сам отправился в сарай. От сарая исходил запах, как от маминой кухни в воскресное утро. Каптенармус и два повара стояли перед огромным котлом. Один из них помешивал в нем поварешкой, пробовал и с наслаждением цокал языком. У Эрнста выпучились глаза, как при базедовой болезни, и слюнки потекли. Красно-коричневый, крупно резанный гуляш, в котором мяса было больше, чем соуса, до краев наполнял котел полевой кухни! Эрнст прикинул, по сколько котелков придется на человека, и завязал невинный разговор с каптенармусом, одновременно пустив в ход повадки опытного фуражира.

Но, как уже говорилось, Эрнста знали все, и где он меньше всего мог поживиться, так это в собственной роте. Наконец, каптенармус рассвирепел, а повар замахал половником. Они с Эрнстом вынуждены были ретироваться почти бегом. Эрнст продолжал изыскивать способ, чтобы подобраться к Лукуллову мясному котлу. В том, что это не получилось у него с первого раза, была виновата его слава. Тут подошел дежурный унтер-офицер и отогнал их еще дальше. А когда они подошли к двери огуречного подвала, взорвалась первая бомба! Всего их было три. Последняя упала совсем близко, и Эрнст, еще ничего не подозревая, прошептал:
— Неужели по ним?

Когда стрекотание «швейной машинки», как солдаты называли русский разведывательный самолет, затихло вдалеке, они выбрались из укрытия. От сарая остались одни обломки, гуляш разлетелся в стороны. Они положили каптенармуса и обоих поваров у дороги, накрыв плащ-палатками. Снег был грязно-серый, словно каша. Начиналась оттепель. Эти трое были последними убитыми.

Блондин прошептал:
— Дерьмо.
— Что ты сказал?
— Ничего, я просто вспомнил про каптенармуса и поваров в Белгороде и то, как они лежали у дороги. У каптенармуса были финские ботинки, без носков, и между палаткой и ботинками виднелись желто-белые ноги. Он даже и не думал, что смерть так близка. Авиабомба! Бах — и все! В общем-то, хорошая смерть.
— Пали за Великую Германию! С поварешками в руках и с кусками гуляша в зубах.

Грозовой дождь сменился затяжным моросящим. Эрнст раскурил две новые сигареты. Блондин поблагодарил и сказал, как бы про себя:
— Ерунда какая-то. Перед наступлением мутит, а завтра, когда начнется, все как рукой снимет.
— Тогда на размышление времени не будет.
— Чем бы доказать, что тот, кто не может думать, в основном самый счастливый. Много ли таких?

Эрнст не ответил.
Они курили молча.
 Дождь шел всю ночь.
 _______________________________________________

 
[8] «Пехота — ты королева всех обезьян…» — переиначенные начальные слова немецкой солдатской песни «Пехота — ты королева всех войск». — Прим. пер.

[9]  «Холодная блондинка с белым фельдфебелем» — немецкое образное название бокала холодного пива с высокой белой пеной. — Прим. пер.
Записан

Elias Slater

  • Гость

День третий


4 июля 1943 года
 

Рано утром машины доставили боеприпасы и продовольствие. Дори улыбался во все лицо:
— Тра-ра-ра, тра-ра-ра, почта пришла! Цыпленок, один пакет специально для тебя!

Пакет с родины имел размеры коробки из-под обуви, серо-коричневый, из грубой почтовой бумаги, перевязан грубым шпагатом, на нем стоял обратный адрес его деда.

— Что там для нас? — Эрнст напряженно смотрел, как Блондин открывал упаковку. Древесная вата, газетная бумага, он взял письмо и, не читая, отложил в сторону. Серая оберточная бумага, сигареты и большой круглый кекс. Они посмотрели и рассмеялись. Дори провел себе согнутым указательным пальцем по губам.
— Как раз вовремя, к нашему завтраку!

Кекс был сухим и пах бумагой, но это был кекс, и его прислали из дома!

— Что нового, Дори?

Тот запивал кекс чаем, аккуратно и элегантно подбирая каждую крошку и искоса поглядывая на сигареты, присланные из дома.

— Действие начнется сегодня! Во второй половине дня! Мы — в резерве!

Блондин прислонился к вездеходу и распечатал письмо. Он пробежал глазами строчки, закурил сигарету и начал сначала. На этот раз медленно, слово за словом, предложение за предложением.

— Приготовиться!

Он сложил письмо, аккуратно спрятал его под маскировочную куртку, отрыгнул, затоптал окурок и оглянулся в поисках своего отделения. Ханс вытянутой рукой указывал место построения. Блондин по-охотничьи повесил карабин на плечо.

Проходя мимо, он глянул на свое ночное укрытие, два поваленных дерева, яму, в которой ночевал Эрнст с образцовым ровным рядом затушенных окурков на бруствере, так, как будто с чем-то прощался, с тем, что в течение долгого времени уже не увидит. Так он смотрел прежде на свою комнату и на город, когда уезжал оттуда. Потом его взгляд обратился на гряду холмов. Она была плоская, ярко освещенная солнцем и почти гостеприимная в своей яркой зелени. Он покачал головой — угрожающая, темная, массивная — как все это себе можно представить, когда ты устал, да к тому же в грозу, ночью и при неприятном ощущении в желудке… «В лесу наверху стоит в холодном спокойствии смерть…» — идиотская песня. Он постепенно стал заглушать эту мелодию у себя в голове, и вокруг него была уже не покрытая выжженной солнцем травой унылая русская равнина, по которой он шел, а мощеная старая липовая аллея, ведущая в лагерь пимпфов[10]. Там, в темном подвале со сводчатыми потолками, старыми барабанами и длинной пикой ландскнехта с черным флагом пимпфов, там во главе стола было место Ханзи! Блондин нащупал письмо под маскировочной курткой. Смешная ассоциация памяти — песня — письмо — Ханзи. Он оставил письмо в кармане, новость он уже знал. Ханзи пропал без вести. Пропал без вести в Сталинграде.

Далеко растянувшись, роты шли вперед. Слева от лощин поднимались густые клубы пыли. Там шла техника.

— Опять будет жарко.

Он даже не заметил, что Эрнст идет рядом с ним. Блондин не ответил, и мюнхенец посматривал на него со стороны.

— Письмо, Цыпленок?

Тот махнул рукой и стал смотреть на лощины. Песня смолкла, пропали и липовая аллея, и лагерь пимпфов. Осталось только письмо и сообщение: «Пропал в Сталинграде».
Эрнст сплюнул и вытер губы рукой.

— Мой лучший друг детства. Пропал в Сталинграде. — Он закашлялся и снова стал смотреть на гряду холмов. — Его звали Ханзи. Мы его так звали, хотя в нем не было никакого изящества, он не был молокососом и не выглядел малышом, поэтому внешне не походил на Ханзи[11]. Такое имя не шло ему. Я познакомился с ним, когда поступил в оркестр фанфаристов. Ты знаешь играющих мопсов, Эрнст?
— Кто их не знает? Построения, городские праздники, торжества, день рождения фюрера, Девятое ноября и всякое прочее, но быть знакомым? Начищенные до блеска тиски — так мы называли фанфары, белые гольфы, трум-тум-тум и марш крестоносцев — это была лишь одна сторона. Другой была страсть или самосознание того, что ты лучше других, чем масса несущих флаги. Взвод фанфаристов тогда был легендой, заговоренным отрядом старых чудаков, которые давно уже должны были перейти в гитлерюгенд, но из-за того, что они играли настолько же хорошо, насколько и дрались, продолжали оставаться в юнгфольке.

— А Ханзи?
— Как я с ним познакомился? — Блондин улыбнулся: — Это было смешно. — И снова покачал головой, как будто сам сомневался в том, что может сам об этом рассказать лучше. — Я записался во взвод фанфаристов. Просто мне надо было туда поступить. Сказки и истории, которые рассказывали про этот отряд, притягивали меня туда словно мед пчел.
— Какая ерунда. Мед и пчелы.
— Что? Как мед притягивает муравьев. В любом случае я хотел стать таким, как они. Понимаешь? Это было навязчивым представлением, романтическим представлением об элите и потерянном отряде.
— Именно такие романтические выдумки загнали тебя в «ЛАГ».
— Хм, в любом случае тогда я стоял, словно крестьянин перед Эйфелевой башней, и дивился тому, что «играющие мопсы» называли часом музыкальных занятий, пока старший пимпф с бело-зеленым аксельбантом не заметил меня и не спросил: «Тебе что-то надо, друг?»

Я ему стал объяснять, почему я хочу поступить во взвод фанфаристов. Он прервал мои путаные объяснения: «Задаваться и нравиться девчонкам, да?» Он свистнул сквозь большой и указательный пальцы, и через минуту я получил самую сильную трепку в моей жизни. Это была своеобразная проба силы духа у «играющих мопсов». Конечно, я отбивался, как мог. Но, к сожалению, мало попадал или не попадал вовсе. И в конце концов упал на колени, как нокаутированный боксер. «Играющие мопсы» стояли вокруг меня и улыбались. Мне так казалось, потому что их лиц я не видел. Наконец один из них — высокий голубоглазый светловолосый парень — помог мне подняться. Он похлопал меня по плечу и сказал тому, с аксельбантом звеньевого: «Он в порядке, Герд!» Так меня приняли во взвод фанфаристов.

— А тот герой-красавчик?

Блондин снова улыбнулся:
— Да, это произошло на следующий день в школе. Когда на большой перемене я шел через школьный двор, кто-то начал смеяться над моим распухшим носом и синяком под глазом. Особенно один отличник отпускал известные шуточки, от которых другие ржали как лошади. Вдруг появился мой товарищ из взвода фанфаристов, без предупреждения съездил шутнику по зубам и одновременно стукнул по берцовой кости. Потом парень подождал, не появится ли еще какой-нибудь насмешник, а когда убедился, что шутить больше никому не хочется, обнял меня за плечи и сказал: «Можешь звать меня Ханзи».
— Прямо как в кино.

Блондин пропустил мимо ушей слегка насмешливый тон замечания и кивнул:
— Да, впрочем, у него и семья известная. Его старший брат — летчик-майор на пикирующих бомбардировщиках. У него уже были Дубовые листья, а сейчас уже, наверное, и Мечи.
— Или холодная задница.
— Тоже может быть. В любом случае Ханзи был отличным парнем.
— Почему был, Цыпленок?
— Был, Эрнст! Будто не знаешь, пропал — пропал без вести в Сталинграде — все равно что убит. Или?
— Ты прав. Пропал — это даже хуже, чем убит. Пропал — значит, что родные будут надеяться, надеяться с предательской мыслью, что все напрасно.

По цепи холмов проходила старая немецкая позиция. Местность за ними шла слегка на подъем, была сильно пересеченной, холмистой, с открытыми долинами между лесами и кустарниками. На горизонте была широкая возвышенность.

Навстречу шла группа солдат. Это были саперы. Ханс их окликнул:

— Как там, впереди?

Обершарфюрер скривил покрытое щетиной лицо:
— Сейчас очень хорошо, но перед тем мы всю ночь снимали мины.
— Все прошло хорошо? — Ханс предложил закурить. Щетинистый поблагодарил:
— Работа высокой точности. Никаких потерь. Просто удивительно. Сейчас идем завтракать.

Эрнст и блондин присели рядом с Паулем и Йонгом и навострили уши.

— Кто перед нами?
— Первый полк, — ответил сапер и снова скривил лицо, из-за чего было непонятно, улыбается он или хочет заплакать. — А нас, к сожалению, отправят, наверное, брать укрепления там, наверху.
— Как называются холмы?
— Стрелецкие или как-то так. Там должны быть сильные укрепления. Это — передовая позиция 52-й гвардейской стрелковой дивизии.

— Трудно придется.
— Да уж, приятель. — Щетинистый бросил окурок и махнул своим людям.
— Ладно, держите хвост пистолетом! — крикнул им Ханс вдогонку. И снова сапер своеобразно скривил лицо.

Петер Грефенштайн 2.7., мой сосед по помещению

В траншеях исходного района еще поблескивали лужи. Солнце припекало. Сверху доносилось глухое гудение. Темные точки, напоминавшие осенний гусиный караван, стали крупнее и отчетливее. Прошла одна волна, за ней появилась вторая, третья, четвертая. Гудение переросло в грохот. Солдаты неотрывно смотрели вверх. Эрнст прервал закуску:

— «Штуки»! Я думал, их у нас больше нет!

Многоголосый вой стал тоньше и пронзительнее.

На холмах земля вздыбилась и полетела гигантскими фонтанами вверх. Пикировала новая волна и снова поднимала фонтаны земли. Вой пикирующих и гудение выходящих из пике самолетов смешались в постоянный непрерывный грохот.

— Бог ты мой!

Они стояли над своими окопами и наблюдали атаку пикирующих бомбардировщиков. Эрнст с недоверием снова и снова качал головой:
— Такого я еще не видел! — Чтобы Блондин его понял, ему пришлось кричать.
— Там камня на камне не останется!
— Будем надеяться!

Они улыбнулись друг другу, и это была та редкая улыбка, недоверчивая, потрясенная, почти отчаянная. Пауль и Йонг сидели на ящиках с пулеметными лентами. Йонг перебирал пальцами одну из них, как будто пересчитывал патроны. Пауль был бледен и напряженно смотрел на мыски своих сапог. Вальтер и Петер внимательно смотрели за самолетами. Зепп курил глубокими затяжками. Ханнес и Уни смеялись и радовались фейерверку. Камбала возбужденно болтал, но Куно его не мог услышать.

Вдруг позади них послышался мощный удар. Немецкая артиллерия начала артподготовку. Ее залпы накрыли холмы сплошной завесой огня, пыли, грязи и дыма. Это было начало пролога к операции «Цитадель». Блондин взглянул на часы: почти три часа пополудни!

— Вставай, Цыпленок! — Эрнст махнул Блондину рукой. Тот тупо кивнул, надел каску, в сотый раз проверил, как сидит ремень и штурмовое снаряжение, взял и, по-охотничьи, повесил на плечо СВТ — русскую снайперскую винтовку. И все же он снова оглянулся. Гудели штурмовые орудия, справа «Тигры» давили мелколесье, их люки были открыты, в башнях стояли командиры. Когда Блондин наконец глянул вперед, то Эрнст был уже далеко. Унтершарфюрер из 3-го взвода напустился на Блондина:
— Что вы копаетесь, солдат? Подтянитесь, ваше отделение уже в Курске!

Блондин побежал. И тут без предупредительного свиста с сухим грохотом разорвался снаряд. Блондин упал рядом с шарфюрером. Тот улыбнулся:
— Чуть не попал! Иван проснулся!

«Глупый болтун!» — подумал Блондин, сдвигая на затылок упавшую ему почти на нос каску. Он выругался, вскочил и побежал вперед. Эрнст махал рукой. Между наступавшими солдатами взлетали фонтаны грязи, поднимались грибами облака черного дыма. В непрерывном грохоте отдельные разрывы уже нельзя было различить. Блондин занял место в цепи рядом с Эрнстом и попытался отдышаться. Они залегли в неглубокой канаве. Эрнст скорчил гримасу:

— Ну, как? Желудок по-прежнему тянет?

Блондин взглянул на него — нет, только сильный стук в груди. Он улыбнулся и отрицательно покрутил головой.

— Артиллерия перенесла свой огонь дальше. Слышишь? А наши уже должны быть у ивана!

Сквозь грохот артиллерийской канонады и разрывов с большим трудом едва можно было различить треск автоматных очередей. Русский заградительный огонь слабел, падал так, как падают последние капли грозового дождя. Они поднялись и в полный рост побежали дальше.

Мимо проезжало штурмовое орудие. Его командир махнул рукой и крикнул:
— Вас не подтолкнуть?

Камбала остановился и огрызнулся:
— Хвастун! А воздуха из шланга тебе не дать?

Камбала

 Обратно шли раненые. Один тащил на закорках длинного обершарфюрера. Блондин узнал в нем сапера с щетинистой бородой, встретившегося им утром. Голова его устало болталась. Длинные ноги качались в ритме шагов несущего. Повязка на голени была грязно-бурой от просочившейся крови.
Записан

Elias Slater

  • Гость

— Огоньку не найдется? — спросил сапер-штурман у Блондина. Рукав его маскировочной куртки был разрезан. На руку и предплечье была наложена толстая бесформенная повязка.
— Обершарфюреру сильно досталось?
— Нет. Ты его знаешь?
— И да, и нет. Он хотел утром получить пропитание, а наш командир отделения разговаривал с ним о расчистке минных полей, которую он проводил прошлой ночью.

— А, так это были вы? Я там тоже был. — Сапер улыбнулся: — Ему повезло. Чистое ранение навылет. Пара недель в лазарете, а потом отпуск на родину.
— А ты?

И снова замороженная улыбка и усталые старые глаза.

— Трех пальцев — как не бывало. Для меня война закончена.
— А что там впереди?
— Холмы — наши, но за ними все только начинается! Нас сильно покосило. И часу не прошло, как от нашего отряда остался только номер подразделения.
— И что, за ними, ты говоришь, все только начинается?

— Да. Позиции ты сможешь увидеть только с холмов, поэтому нам необходимо было их взять, чтобы авиационные наблюдатели знали, где завтра устраивать большой фейерверк. Так что и вам работы достанется.
— Дерьмо!
— Можно сказать и так. Может быть, повезет выбраться, как и мне. Ну, счастливо, приятель!

«Может быть, повезет выбраться, как и мне». Ну и нервы у него. Нет трех пальцев, а говорит о счастье. Война закончилась за три пальца. Блондин подтянул верхнюю губу к носу и потопал дальше. Перед первым валом лежали мертвые. Он пошел медленнее. К горлу подступила тошнота. Он сплюнул. Это были свои мертвые.

Русские позиции представляли собой кучи земли, лабиринт ходов сообщений, пулеметных точек, блиндажей и позиций противотанковых пушек. Все это было перепахано бомбами и снарядами. Воронка была на воронке. И повсюду — убитые. Русские — группами и отдельные убитые в маскировочных куртках. Ландшафт выглядел как покрытый перекопанный ящик с песком, в котором играют оловянными солдатиками, пока кому-то одному не надоело и он не повалил всех одним махом.
— Да, тут было дело, мой дорогой! — Эрнст показал на позицию противотанковых пушек. Неглубоко окопанные противотанковые пушки были разорваны на куски, разбиты и опрокинуты. Одно орудие было воткнуто стволом в окоп. Два других торчали стволами вверх, как сломанные уличные фонари. Расчеты были разорваны в клочья и представляли собой бесформенные куски мяса.

Один блиндаж провалился так, как будто посередине перекрытие было разрублено гигантским топором, и одна из половин была вывернута наружу мощным вихрем. Русские даже не смогли из него выбежать, хотя оставался свободным второй выход вроде лисьей норы. Это была братская могила!

— Они даже не смогли ни разу выстрелить!
— Эти — нет, но вон там!

Выдвижение. 5 июля 1943 г.

Мастерски замаскированная пулеметная точка для стрельбы в трех направлениях. Два пулемета еще оставались целыми. Воронки окружали пулеметный окоп по кругу. В ходу сообщения один за другим лежали длинным рядом убитые немцы. Первый — перед самым пулеметным гнездом.

— Попали под пулемет. Потом под второй, когда побежали назад — под третий.

В следующем окопе русские и немцы лежали рядом и друг на друге. Среди них был унтерштурмфюрер с вытянутой вверх рукой. Кисть руки была срезана словно бритвой. Другая рука была скрыта повернутым на бок телом. Одна нога была поднята вверх, словно для прыжка. Каски на голове у него не было. Верх черепа был снесен. Блондин холодно рассуждал: «Он хотел бросить гранату. Получил пулю в голову. Взрыва ручной гранаты в руке он уже не почувствовал». Блондин поднял голову. «Странно, что-то не так, что-то изменилось…» И вдруг улыбнулся с облегчением: «Артиллерия! Ни воя, ни грохота. Стало тихо, мирно, почти празднично тихо!»

В яме сидели Ханс и другие. Длинный что-то объяснял. Эрнст сидел в нескольких метрах рядом на лафете противотанковой пушки и намазывал бутерброд. Блондин подсел к нему.

— Что там рассказывает Ханс?
— Послушай, тогда узнаешь.

Блондин взял у Эрнста порезанный пополам и сложенный бутерброд и осмотрел яму. Она начиналась на поверхности почвы и накосую углублялась в землю, заканчиваясь укрепленной вертикальной стеной. В дне глубоко отпечатались следы гусениц. Его взгляд проследил следы. Менее чем в пятидесяти метрах стоял Т-34.

Это — танковый окоп. Просто со скошенным дном, чтобы танк мог свободно в него въезжать и выезжать. Спереди видна только пушка. В общем-то, не типично для танковых войск, быстрых и подвижных, но типично для ивана. У него идеи, и он перевел танки в разряд окопавшейся артиллерии. Великолепная маскировка. Едва заметно. Хороший сектор обстрела. Но сверху его можно было взять, и это Т-34 понял и хотел уехать назад. Хотел! Корма корпуса была размолочена сзади. Башня сделала сальто. Блондин поднялся и осмотрел окрестности. Он увидел другие танковые окопы, те, что остались после налета пикирующих бомбардировщиков. Клубы черного дыма от горящей нефти вздымались над холмистой местностью, словно вопросительные знаки. Он снова притянул верхнюю губу к носу. «Танки перестреляли бы наши штурмовые орудия, словно мишени на директрисе».

— Цыпленок, сядь и послушай!

Блондин попытался ногтем вычистить застрявшие между зубами волокна говяжьей тушенки. Другой рукой достал из кармана маскировочной куртки пару сигарет, присланных из дома, и предложил одну Эрнсту. Эти сигареты имели совершенно не такой вкус, как казенные. Они пахли родиной, миром, дедушкиной табачной лавкой в старом переулке. Ханс, Пауль и Йонг посмотрели на него. Блондин встал и спрыгнул с боковой стенки танкового окопа, предложил пачку сигарет всем желающим.

— Вчерашняя полевая почта? — спросил Ханс и с наслаждением потянул дым в легкие. — Итак, дальше, как было сказано, сегодня была лишь закуска, так сказать, пролог. С высот видны настоящие русские позиции. До сих пор наша артиллерия была слепа. Ночью она переместится вперед. Танки — тоже. Как только станет светло, мы выступаем. Мы должны взломать русские позиции, и наши танки ударят потом в эти дыры, прорвутся, все равно куда, налево или направо, на полную катушку в направлении на Обоянь. Это только слышится все прекрасно и просто. Но это будет орешек, очень твердый орешек! Насколько твердый, вы попробуете сами. Но делать нечего — мы должны прорваться! — Он посмотрел на своих людей и продолжил: — Перед нами 1-я рота. Мы и 3-я идем за ней. За нами — 4-я. Продовольствие привезут сегодня вечером. Идите и попытайтесь поспать. Начало наступления — в 3.30! Все понятно?

Эрнст спокойно продолжал жевать, зажав банку тушенки между колен, а бутылку водки — между носками сапог. Своим традиционным ножом он соскабливал жир из банки, издавая своеобразный, протяжный скребущий звук. Блондин не выдержал и «потерял лицо», стиснул зубы и сжал веки:
— Прекрати, Эрнст! У меня волосы встают дыбом!
— Ничего под твоей каской не вижу. Хочешь еще чего-нибудь?

Блондин кивнул. «Странно, — подумал он, — мы сидим на лунном ландшафте. Позиции, вооружение и люди перепаханы, разбиты и разорваны на куски. А мы? Нас это совершенно не касается и не трогает, не проникает в глубину, остается на сетчатке, мы регистрируем это — и все. Мы сидим во всем этом ужасе, в результате человеческого сумасшествия, и едим! Одного только представления о том, что можно сидеть здесь и есть, достаточно, чтобы вывернуть желудок вместе с желчью наружу, но нет. Ничего подобного. Мы жрем, и нам даже вкусно, и нет никаких тянущих ощущений в желудке! Все, что было раньше, — смыто, словно дерьмо от мух. Все, что еще недавно казалось невозможно себе представить и выдумать, что ни один нормальный мозг не в состоянии замыслить, чуть позже становится само собой разумеющимся. Культура, цивилизация, человечность? Где это? Что это? Нескольких недель ползаний и гусиного шага по казарменному плацу достаточно, чтобы свести десяток лет воспитания к нулю. Если после этого еще и остается что-нибудь, то об этом позаботятся снаряды. И они позаботятся об этом основательно, как если бы это был гениальный эксперт по муштре. То, что раньше было мечтой, теперь стало кошмарным сном, только мало кто замечает, насколько ужас стал обыденностью. Черт возьми, до чего может дойти человек! До собаки? Чепуха! Собака поджала бы хвост, увидев горящий танк и почуяв запах горелых ошметков экипажа, и убежала бы туда, куда ее унесли бы ноги. А мы? Мы таращим глаза на обгоревшие трупы, тупо, совершенно нетронутые тем, что это были люди, чьи-то отцы и дети, смотрим и жрем и наслаждаемся вкусом говяжьей тушенки на языке. А что будет дальше? Что будет с теми, кто переживет это сумасшествие? Снова будут вести нормальную жизнь? Работать по гражданской профессии? Плодить и воспитывать детей? С этой грязью и сумасшествием в животе и голове? Можно ли все это потом просто стереть из памяти? Можно ли будет все это забыть? Черт возьми, что они из нас сделали?»

Залегли. 5 июля 1943 г.

— Снова мечтаешь, Цыпленок?

Блондин улыбнулся:
— Просто не могу бросить, Эрнст. Только постоянно возникают новые вопросы, а ответов на них нет.

Медленно стало смеркаться. В воздухе висел запах гари. Затарахтел пулемет, очереди пролетели высоко. Отделение разместилось в русском танковом окопе. Куно и Камбала были назначены в караул. Расчеты пулеметов улеглись, словно тройняшки. Ханс отправился к командиру взвода.

Блондин лежал, растянувшись на спине, штурмовое снаряжение — под головой, вместо подушки, руки — на животе, и смотрел в небо. Эрнст курил и использовал свой баварский нож в качестве зубочистки. При этом он пару раз чиркнул по зубам, хлопнул ладонью по плечу Блондина и проворчал:
— Спи, я тебя потом разбужу в караул.

Он повернулся на бок, выругался, когда наткнулся на лопату, и через несколько мгновений тихо захрапел.

Блондин был бодр, при этом на редкость спокоен, внутренне решителен и свободен от каких бы то ни было проблем с желудком. «Странно, — думал он, — действительно хорошо лежать вот так. Прекрасный летний вечер. Земля теплая, а звезды — словно бы вырезаны из золотой фольги и наклеены на черную плоскую безграничную поверхность. Плакатно, фантастически, словно в книге сказок. — Он улыбнулся. — Всегда, когда начинаю думать, мысли беспорядочно лезут мне в голову. Я начинаю все со смешного слова „странно“. Уже в школе было так. Если такое было на письме, то я мог исправить. А когда говорил, то должен был напрягать внимание, так как учителя не понимали „странных“ формулировок. Еще меньше их понимали в „ЛАГе“. Там не было ничего „странного“, по крайней мере, для тех, кто хотел что-то сказать. Для других, маленьких заправщиков постелей, было много „странного“, часто настолько много, что их тошнило от „странности“. Как тогда, при моем призыве — тоже было странно, но не для меня!»

В Берлине я переночевал у тети, а на следующий день она со мной поехала в Лихтерфельде. Перед воротами казармы стояли и ждали коротко остриженные гражданские с чемоданами и картонными коробками. На проходной кто-то кричал, но мне не было видно, кто и почему. Моя тетя спросила, что там происходит, у лейб-гвардейца, приехавшего с нами в трамвае, где он стоял прямо передо мной, и я не сводил глаз с черной ленточки на его рукаве с вышитым серебром именем Адольфа Гитлера. Он усмехнулся и сказал:
— Это формула приветствия.
— А почему они там так кричат?

Длинный снова усмехнулся:
— Это обычный тон, госпожа! Как вы думаете, как они могут расти?

Когда я наконец подошел к проходной, у меня возникли проблемы с предписанием. Чемодан в одной руке, картонка — в другой, а проклятое предписание — в нагрудном кармане рубашки. Я хотел поставить багаж, чтобы достать документ, но кто-то в стальном шлеме закричал:
— Налево и вон отсюда. Ну, вы, недотепа! Возьмите чемодан на вытянутые руки перед собой и качайте! — Странный набор слов, из которого я мало что понял. У монументальной фигуры роттенфюрера несколько гражданских гнули колени, судорожно удерживая чемоданы на вытянутых вперед руках. При этом они считали. Что, и мне тоже? У кричавшего на меня я видел только широко открывавшийся рот, бегающий кадык и над всем этим — стальной шлем. Когда я попытался сделать первое приседание, я услышал голос моей тети, типичной берлинки, смелой и лишенной чувства какого-либо почтения:
— Вы получили предписание у моего племянника или нет? Ах нет!

А когда тот, в стальном шлеме, хотел ее прервать, послышалось:
— Не разоряйся, мужчинка! Вы мне не нравитесь, а малыш — еще не солдат!

А мне крикнула:
— Прекрати!

Я беспрепятственно прошел через ворота. За решетчатой оградой и монументальной стальной фигурой роттенфюрера потом я впервые узнал, что такое «качать на вытянутых руках», и проклинал свой такой тяжелый чемодан. Тот, в стальном шлеме, прозвал меня «племянником» и дал мне дельные начала, чтобы в будущем я стал экспертом в области «качания». Он был первым служащим «ЛАГа», который заговорил, нет, скорее заорал со мной. Я тогда подумал, что эта орущая обезьяна — исключение. Но я ошибался, ошибался коренным образом.

Блондин потянул воздух сквозь зубы: «Племянник! И мой друг унтершарфюрер Ауэр!» Якобы с высшим образованием. В любом случае слыл за такого. И это было самое главное. Он был настолько уверен в себе и в уровне своего образования, что всех других считал профанами, особенно — рекрутов, те вообще были дерьмо. Его высокомерной роже соответствовал и голос: тихий, издевательский, надменный:
— Прииижаааать! Господа! Прижать — не имеет ничего общего с вашими подростковыми фантазиями! Винтовку прижать, а не стучать ею по плечу! Если хотите стучать — то большими пальцами! Стучите своими лапами по прикладам, чтобы казарма зашаталась!

Его слова были тщательно подобраны, продуманы и проговорены. Его интонации превосходны. Его методы подготовки — интеллектуальны. Самодовольно улыбаясь, он прислонялся спиной к стене и, растягивая слова, отдавал свои команды:

— Счё-ооо-оттри! Сче-ооо-оттри! Счео-о-оттри!

 Никак он не хотел заткнуться.
Записан

Elias Slater

  • Гость

— Вольно! Когда я снова скажу «счет», тогда вы становитесь на колени. Ясно? На «три» вы вскакиваете, как будто вас кто-то уколол в зад, и резко прижимаете винтовку к плечу. Позднее последует приказ: «На плечо!», но до этого еще долго. Итак, прижать! И если вы стоите, бьете в тот же миг левой рукой по прикладу и держите его! Ясно? Итак, начали сче-о-от…

Нас тренировали. Мы были специалистами, так называемыми специалистами по качкам, и несколько десятков приседаний были для нас пустяком. Приседания стали для нас ежедневным хлебом, наряду с искусственным медом и эрзац-кофе. Но руки — руки слушались все хуже. Они немели, начинали дрожать, винтовка становилась тяжелее мешка с цементом, несмотря на счет «три», винтовка не соскальзывала к плечу, а била по нему до синяков! Большой палец левой руки был не лучше, распухал и становился болезненным. Молодцеватые хлопки все больше превращались в усталое удерживание. «Академик» Ауэр констатировал явления усталости с мягкой улыбкой и изменил свой метод. Он стал беречь свой голос, заменив команды свистком. Длинный свисток означал «счет», а короткий — «три». Когда и это уже не помогало, он легонько оттолкнулся от стены и прошептал:
— Глупость — плохо, леность — тоже. Но глупость и леность вместе — это преступно! Вы не должны делать брачных движений, господа, а усердно овладевать приемами! Втяните, пожалуйста, ваши задницы, господа! Приказа заниматься постельной гимнастикой не было, однако была команда «счет — триии»!

Лечь — встать, лечь — встать! Неужели это никогда не кончится? Ноги стали мягкими, словно пудинг. Плечи горели огнем, а руки ничего не чувствовали. Лечь — встать, лечь — встать! Ауэр ухмылялся, улыбался, словно сатир, а в голове гудело и стучало, казалось, что она стала огромным красным горячим шаром, который вот-вот лопнет! Осторожно, парень! Продолжай, иначе будет хуже! Только не делать неаккуратных движений! Делать так, как будто у тебя только одна задача в этом мире: овладевать приемами! Лечь — встать!


— Абитуриент?
— Так точно, унтершарфюрер! — Лечь — встать! Лечь — встать!
— Вы знаете Ницше?
— Так точно, унтершарфюрер! — Лечь — встать! Лечь — встать!
— А можете ли вы что-нибудь процитировать из него?

«Будь благословенно то, что делает твердым!» — Это было написано на плакате над входом в лагерь пимпфов. И это пришло в голову, и я выпалил, словно из пистолета.

— Ну, тогда давайте сделаем вас еще жестче, совершенно так, как благословлял старик Ницше!

И все равно одурачил! Чертов лозунг! Проклятый Ницше! Проклятый Ауэр! Я, что называется, попал! И я это понял. Здесь не поможет ни Бог, ни черт, и я напрягся, как никогда до этого в моей жизни. Через несколько минут он снова насмехался надо мной:
— Ну, Ницше? Знаете еще какую-нибудь цитату?

Еще одну? Именно из Ницше? А говорил ли он вообще что-то еще?

— «Будь благословенно то, что делает твердым!»
— Я думаю, — улыбался Ауэр, словно Мона Лиза. — Кажется, это стало девизом всей вашей жизни. Идите сюда.

Он подвел меня к подоконнику и приказал:
— Упор лежа принять! Самый интеллектуальный вариант: ноги на подоконнике. Руки — на полу!

При третьей попытке я ударился лицом о кафельную плитку. Сапоги соскользнули с подоконника, и я свалился, обливаясь потом, безвольный и обессиленный и услышал проклятый голос:
— Ну, Ницше? Вы что-то ищете? Хэй-я — это что, мы начали вечернюю молитву?

И мне захотелось встать. Я был готов, прикончен и тем не менее хотел подняться. Зачем? Неужели я такая бесхарактерная свинья, что со мной можно делать все, что угодно? Лежи, приятель! Прикинься обессиленным! Вытошни свое бешенство на кафельный пол. Хрипи, стони, закати глаза!

— Может быть, вам при ваших поисках еще что-нибудь вспомнилось?

Этот голос — эта проклятая цитата! Да что ему надо от меня, этой свинье, этой собаке?

— «Будь благословенно то, что делает твердым!» — Я встал!
— Хорошо, Ницше! Ваша неисчерпаемая сокровищница цитат просто не дает застать вас врасплох! — Его улыбка стала четче: — «Знание — сила!» Так или нет?!

Тогда я должен был взять две деревянные табуретки. На одной — ноги, на другой — руки, и снова отжиматься, и снова приседать. И я снова упал с табуреток и остался лежать, как мокрая тряпка.

— Вы не хотите больше или не можете больше?

«Господи, прекрати, чтобы я больше не слышал этого проклятого голоса. Прекрати все! Наконец, прекрати!»

— Да ответьте же, наконец, Ницше!

Я снова поднялся? Неужели я все еще не был прикончен? И вдруг осталось только бешенство! Бессильное, жгучее бешенство и желание вышибить прикладом из проклятого голоса усмешку. Разбить в крошево эту морду! Забить проклятого унтершарфюрера Ауэра до смерти!


— «Если идешь к женщине, не забывай плетку!»

Уни.

Неужели это был я? Этот хрип, но я совершенно не хотел — я хотел этой сволочи, этому садисту размозжить башку. Я хотел. А потом услышал его смех. Он прислонился к стене и смеялся, смеялся, как и говорил, тихо, цинично, надменно, и я слышал этот смех, который, как казалось, мог принадлежать только ему, настолько громким и раскатистым, как будто смеялась целая рота.

— К женщине! — раздался пискливый хохот. — Да, Ницше, к женщине, и не забудь плетку. Это надо себе представить! — Он почти задыхался и хватал ртом воздух, как будто это он, а не я отжимался и приседал.
— Отправляйтесь в «Берлинер иллюстриртецайтунг» в качестве эротической карикатуры, и вы получите бешеные деньги! Эх, мальчик, мальчик, идите отсюда, Ницше! Исчезните, чтобы я вас больше не видел, а то я досмеюсь до колик!

Два приятеля отнесли меня в спальное помещение. Уни сказал:
— Все прошло, ложись, мы почистим вещи.

Когда позднее дверь помещения распахнулась и проорали «Смирно!», первый взгляд Ауэра предназначался мне, второй — кожаному снаряжению и винтовке, третий — постели! Мне чуть не стало плохо от страха! Постель! Черт, я же лежал на койке!
Когда же я, наконец, осмелился посмотреть на свое спальное место, на нем не было ничего — ни малейшей складочки, никакого отпечатка тела, даже рисунок простынь совпадал! Ауэр злобно улыбнулся, сказав:
— В порядке, господа! — и, со своеобразным благожелательным взглядом, ко мне: — В порядке, Ницше!

Блондин притянул верхнюю губу к носу. «Унтершарфюрер Ауэр… Где он теперь? Он поступал учиться на фюрера. Сейчас он уже, наверное, унтерштурмфюрер и лежит где-нибудь, как и я, в какой-нибудь грязной яме, дрыхнет или размышляет, как и я. А может быть, изучает карту с боевой задачей на завтра. Может быть, у него тоже тянет желудок, — Блондин улыбнулся, — но что совершенно точно, так это то, что он не думает обо мне!»
Он попробовал нащупать пачку сигарет. Зашуршала бумага. Письмо! «Ханзи пропал в Сталинграде!»
Он закурил и с наслаждением затянулся, сложил руки на животе.
Ночь была тихой.
 

______________________________________________________________
 
[10]  Пимпф — член детской нацистской организации в Германии 1930–1945 гг. — Прим. пер.
[11]  Ханзи — уменьшительное имя от Ганc. — Прим. пер.
Записан

Elias Slater

  • Гость

День четвертый


5 июля 1943 года
       

В 2 часа Эрнст и Блондин побрели вперед, чтобы сменить пост. Он располагался у башни подбитого Т-34. Она упала на пушку, ушедшую глубоко в землю.

Эрнст прислонился спиной к стальной стенке. Блондин лежал, подперев голову руками, и внимательно рассматривал лежавшую перед ним местность.

— Не надо так напрягаться и всматриваться, словно командир подводной лодки. Ничего не случилось, Цыпленок, а перед нами еще первый!
— Тогда зачем мы убиваем время, стоя в дозоре?
— Лежа, Цыпленок. Это чистая трудотерапия. Старая прусская добродетель. Куда деваться, если все войско будет спать?

Медленно начало светлеть. Остов танка в двадцати метрах правее, от которого отлетела башня, был раскаленным и до сих пор дымился. То и дело доносилось металлическое потрескивание, как будто в этой печи еще сохранялась жизнь. Перед постом, в нескольких метрах левее от башни, перед плоской воронкой лежали мертвые русские. Прямым попаданием разнесло их позицию, вышвырнуло минометный расчет вверх и бросило на окоп. Еще правее от них — два убитых немца. Блондин рассмотрел в предрассветных сумерках в холмике на местности замаскированные дерном мешки с песком, а за ними — мертвых русских. Огневая позиция для второго миномета! Одной должны были пожертвовать, а другая должна была остаться. Закидали ручными гранатами! Блондин вздрогнул. Он ничего не думал, ничего не чувствовал, рассматривал убитых, как будто смотрел фильм из другого мира, не являющегося его миром и который ему совершенно не подходит. Вдруг он почувствовал усталость и положил голову на землю. Она пахла сырой гнилью и гарью. Вот бы поспать, хоть полчасика!

Он подскочил, словно его ударило током! Бушевал ураган, настоящий огненный ураган! Непрерывные треск, грохот и завывание. Ужасный грохот, как будто раскалывалась земля. Это была не артподготовка, это был настоящий ад!

Он встал на колени, упираясь руками в землю. Эрнст стоял, словно собираясь прыгнуть, засунув указательные пальцы в уши, с широко открытым ртом, неподвижно застыв, словно статуя. Все виденное до сих пор было ничто по сравнению с этим. Все прежние артиллерийские подготовки этой войны были просто подростковыми играми. То, что они видели на рассвете 5 июля 1943 года, от чего лопались уши и раскалывались головы, было доведенным до совершенства современным массовым уничтожением, вершиной человеческого помешательства.

Земля тряслась. Мимо пробежали солдаты. Покатили вперед противотанковую пушку. Ревели и лязгали танки. Блондин почувствовал толчок в спину. Эрнст что-то ему кричал, но понять он ничего не мог. Ханс махнул автоматом. Блондин пробежал несколько метров рядом с Эрнстом. Вальтер, Петер и Куно были слева от него, а Пауль, Йонг и Зепп — справа сзади. Ханнес и Уни бежали близко друг от друга. За ними несся своим неподражаемым галопом Камбала. Взятая вчера русская позиция была глубже, чем они думали. Они собрались в последней траншее, частично раскатанной, местами обвалившейся и полузасыпанной. Было тесно, как в пчелином рое. Они сидели в узкой траншее вместе с солдатами 1-й роты и смотрели на лес разрывов. Большинство курило. Некоторые — спокойно и отрешенно, многие — быстро и нервозно. Когда выстрелы, свист и разрывы изменили тон, солдаты 1-й роты выпрыгнули из траншеи. Эрнст снова крикнул и показал большим пальцем вперед. Хотя Блондин и не мог его слышать, он и без того знал, на что Эрнст хочет обратить его внимание. Огневой вал переместился и начал долбить следующую линию обороны. Блондин встал в полный рост и посмотрел через бруствер. Люди из 1-й роты не особенно спешили. Пока не спешили. Штурмовые орудия ехали широким клином на правом фланге. Слева от первой шло другое подразделение, наверное саперы. Вдруг поднялась пыль! Между наступающими солдатами взлетела земля, и каждый раз, когда поднимался гриб пыли, бегущие люди исчезали. Другие бежали дальше. Столб пыли! Исчезли. Потом поднялись и побежали дальше, и опять столб пыли! Словно ваньки-встаньки. «Надо остаться здесь и смотреть, — подумал Блондин, — словно знаменитый полководец, одну ногу слегка отставить, в одной руке — подзорная труба, другая упирается в бок или, лучше, заложена за спину, в окружении благоговейно-восхищенных адъютантов. А потом, как управляющий сражением, задать жару командиру штурмовых орудий, чтобы не отставал. Ну вот, один отстал, коробка задымила. Экипаж выскакивает!» Блондин замечтался так, что обжег пальцы окурком, выругался и посмотрел на Ханса. В тот момент он как раз вскакивал на бруствер. «Черт! Так и не удастся все посмотреть и получить полководческое наслаждение!»

Это называется «зачищать»!

И это началось хорошо. Кто оттуда после такого огненного урагана может еще стрелять? Это будет просто прогулка, и больше ничего. Когда они попали в полосу огня, из которой за несколько минут до этого вышла 1-я рота, заметили, что некоторые иваны живы и здоровы. Хотя их было немного и огонь они вели скорее беспокоящий, чем сосредоточенный, но осколки оставались осколками. Они решили преодолеть полосу огня не так, как первая. Они попробовали ее перебежать без передышек, не залегая, как можно скорее. И это удалось. Блондин отметил это с удовлетворением и облегченно улыбнулся. Они бежали дальше! «Зачем так торопиться?» — чертыхнулся он и вдруг заметил, что огонь немецкой артиллерии заметно ослабел. Стреляли только тяжелые орудия, снаряды которых разрывались далеко впереди. Он услышал глухие удары, дополнявшиеся тут же долетавшим звуком выстрела. «Рач-бум!»[12] — пронеслось у него в голове. Он вжался в землю и не осмеливался поднять голову. Позади тоже грохнула пушка. «Резко и громко! Танковая пушка! Так это не по нам, это по танкам!» Он осторожно приподнял голову: вокруг — плоская равнина с едва заметными возвышениями. Вспышка! Взрывы и темные столбы пыли. Перед ними — ничего. Никакого укрытия, только гладкая равнина, словно теннисный стол.

«Продвигаться короткими перебежками!»

Эрнст пробежал несколько метров и бросился на землю. Теперь Уни. Ханс машет автоматом, слева бежит Вальтер. Вперед рванулся Петер. Залег! Справа вскочил Йонг. Пауль… «Теперь — я! Вскакиваю, закрываю глаза, и вперед! Раз, два, три… бегу до двенадцати… сколько еще так смешно бежать… наконец… залег! Снова бежит Эрнст. Опять вскакиваю! Еще двенадцать, тринадцать, четырнадцать… Что такое? Свист, щелчки! Пулемет!» — Блондин тянул воздух как насосом. Вокруг щелкали пули, рикошетили и со свистом летели дальше. На этот раз только восемь шагов. Дальше будет еще меньше. Где-то рядом кто-то протяжно и хрипло крикнул. Тут вдруг зашипело и бухнуло. «Этого еще не хватало! Миномет!» Блондин слышал грохот, и каждый удар отдавался у него в голове. Когда он снова бросился на землю, то чуть не уткнулся головой в сапоги Эрнста. Тот повернул голову и слегка похлопал вытянутой назад рукой по земле. Лежать! Головой в грязи! Сверху донеслось пронзительное шипение, потом грохнуло, полетели куски грязи. Блондин почувствовал, как дрогнула земля. Он прижался к ней, положив голову между рук. «Надо быть плоским, как камбала, а лучше быть кротом. — Снова донесся пронзительный свист, за которым последовал разрыв. — Крупный калибр! Как только Иванам удалось сохраниться после такого огня?»

Эрнст вскочил:
— Пошли, Цыпленок!

Перед ними разносилось стаккато пулеметов. Это — «сорок вторые»! 1-я рота ворвалась на русские позиции!

Эрнст махнул вправо. Блондин увидел вспышки выстрелов. Это стрелял Пауль. Эрнст и Блондин почти одновременно рванулись вперед. Слева застучал пулемет Вальтера. И снова сверху рассекающий воздух свист! Взрыв! Во все стороны полетели куски земли и камни. Ханс прокричал что-то: «…справа!» Блондин сначала увидел воронку. «Быстрее», — стучало у него в голове. «Быстрее!» — свистели легкие. Он услышал свист пуль и спрыгнул в воронку. «Получилось! Воздуха! Набрать побольше воздуха! Медленно, равномерно и глубоко! Это у меня в груди так свистит?» В воронку соскользнул еще кто-то, при этом перекувырнувшись. Блондин разглядел грязное, залитое потом лицо с открытым ртом — Камбала!



После бесконечной ходьбы последовала атака развернутым строем или короткими перебежками. Короче — наступление!

— Ты видел, приятель? Нам до иванов осталось не более сотни метров!

Блондин махнул рукой:
— Если бы это было только одно пулеметное гнездо, ведь слева сидят еще! Вальтер уже остановился. Где остальные?

Камбала мотнул головой и улыбнулся:
— Слева и справа. Откуда я знаю? Хорошо, что наша артиллерия позаботилась о том, чтобы обеспечить нас укрытием, а?

Блондин осторожно приподнял голову над краем воронки, но потом мгновенно ее спрятал.

— Зато мы, Камбала, застряли! В каких-то ста метрах! Черт!

В небе загудело. Левее от них взлетели сигнальные ракеты, и Блондин наблюдал за пестрым фейерверком.

— Первая залегла точно так же, как и мы!

Гудение переросло в грохот, и Камбала обрадовался:
— Пикирующие, приятель! Сейчас нам станет полегче!

Первые машины свалились в пике.

— Как красиво они поворачивают, ты смотри!
— Придурок! Ты думаешь, они будут бить по пулемету? У них тяжелые бомбы для крупных целей, по артиллерии, понял?
— Цыпленок! — крикнул Эрнст из соседней воронки.
— Я!
— Как услышишь, что Пауль с Вальтером начали стрелять, бежим вперед!

Блондин слегка постучал по каске Камбалы:
— Ты понял? Давай…

Ударили пулеметы.

— С Богом, за фюрера и за весь Германский Рейх!

Кругом были воронки. Первые убитые русские на полузасыпанной позиции передовых дозоров. Пулемет с согнутым стволом как у бумеранга. Блондин споткнулся и упал в неглубокий ход сообщения. За ним грохнуло, вздыбило землю и понесло ее по воздуху. «Минометы! Черт возьми! Наверное, попало в воронки, где мы только что сидели!» Пригнувшись, он продвигался по ходу сообщения. Камбала топал сразу за ним. У входа в перекрытую траншею Блондин остановился, вытащил гранату, сосчитал и закатил ее во вход. После взрыва он хотел пойти вперед, но остановился настолько резко, что Камбала наскочил на него и крикнул: «Ой!» Пулеметные очереди, громкие, резкие, близкие!

— Справа, Камбала! В тридцати метрах!

Камбала хлопал ресницами больших круглых глаз.

— Гранаты! Как скажу «Давай!», приподнимешься над окопом и бросишь! Можешь на них не смотреть!

Снова затарахтел русский пулемет.

— Давай!

Они выскочили, прыгнули на два шага вперед, увидели поблизости русскую пулеметную точку и бросили гранаты. Послышались два глухих удара. Они соскользнули к входу в перекрытую траншею. Траншея раздваивалась и становилась глубже. Почти в десяти метрах она поворачивала и давала укрытие. Пулемет молчал. Слышались крики. Блондин снова вытащил лимонку, бросил ее и после взрыва рванулся за укрытие. Двое русских сидели неподвижно. Тут он увидел третьего и сразу выстрелил в него. Справа по траншее подошли Ханс, Эрнст, Уни и Ханнес. Свистели пули, бившие рикошетом.

Командир отделения спросил:
— Все в порядке? Иван сидит прямо перед нами, за развилкой траншей. Пауль нас прикрывает! Вперед!

Блондин их увидел первым, но не там, где предполагал Ханс, а левее. Первый русский удивленно остановился и хотел поднять свой автомат, когда выстрелы Ханса и Блондина развернули его вокруг своей оси. Второй сразу же упал на него сверху. Третий попытался убежать, но наткнулся на вторую очередь, четвертый, согнувшись, прыгнул на стену траншеи.

— Вход в блиндаж! Осторожно!

Ханнес пробежал к входу, остановился и махнул рукой. Взрыв раздался прямо рядом с ним! «Или он выбежал прямо на гранату, которую уронили иваны, — подумал Блондин, — или ее подбросили из блиндажа?»

Эрнст медленно прополз вперед, к входу в блиндаж, бросил гранату и отпрыгнул назад. Раздались друг за другом два взрыва! Облака дыма и пыли!
Блондин встал на колени над Ханнесом, стал искать перевязочный пакет. Ганноверец лежал лицом к земле и слабо стонал. Скрюченные пальцы царапали землю. Одна его нога до колена превратилась в кровавую кашу из мяса, костей и обрывков кожи. Вторая была подвернута и сломана в лодыжке.

— Убери, Цыпленок, — кивнул Эрнст на перевязочный пакет.

Ханс потянул воздух сквозь сжатые зубы:
— Уни! Останешься с ним, пока не придут санитары!

Он сплюнул, подобрал положенный на землю автомат и медленно прошел мимо входа в блиндаж до развилки траншеи, лег на землю, внимательно осмотрел сложенные мешки с песком, укрепленные деревянными балками, вернулся назад, показал автоматом направо и налево, достал лимонку из сухарной сумки. МГ-42 начал стрелять короткими очередями. Ханс и Эрнст бросили гранаты почти одновременно, Блондин и Камбала — чуть позже. Ханс присел у стены блиндажа и сразу открыл огонь. Эрнст стрелял в другом направлении. Блондин ждал, пока не рассеются дым и пыль, после этого бросил еще одну гранату.

— Гранаты, Камбала!

 Берлинец протянул ему две лимонки. Блондин спрятался, выждал и бросил, спрятался, выждал и бросил.
Записан

Elias Slater

  • Гость

— Гранаты, Камбала!
— Конец. Больше нет!

Эрнст сменил магазин. Русские хотели зайти сзади по перекрытию траншеи. Блондин выстрелил. Один из них свалился на дно траншеи. И снова ударил МГ, рассеяв русских. «Пауль, — подумал Блондин, — где он заляжет?..»

— Тут еще какие-то. — Уни бросил к ногам Эрнста мешок. — Это русские лимонки!

Эрнст выругался — какого черта просто так таскать мешок с гранатами, да еще бросать именно ему под ноги! — однако сразу взял несколько гранат и передал их Блондину.

— Уни, оставайся при Ханнесе, уползай!

Вдруг в окопе появились Пауль и Йонг. Зепп подошел последним и швырнул два ящика с пулеметными лентами в грязь. Он еще ругался из-за того, что эти штуки такие тяжелые, что у него руки скоро будут как у гориллы. Слева кто-то окликнул Ханса. Длинный махнул рукой. Какой-то унтершарфюрер забрался по утрамбованной стене траншеи. За ним появился пулеметный расчет. Ханс с шарфюрером перекинулись парой слов. Унтершарфюрер пошел дальше, тяжело ступая, а пулеметный расчет неуклюже семенил за ним.

— Эти из первой, — буркнул Эрнст, раздавая гранаты.

Ханс спросил про Вальтера.

— Лежит в бывшем русском пулеметном окопе.

Ханс довольно кивнул и повел автоматом:
— Дальше! Держитесь вместе!

Система окопов становилась все разветвленнее. Она обеспечивала укрытие даже тогда, когда часть окопов перепахивалась и засыпалась артиллерией. Удерживались только блиндажи. Они были закопаны в землю необычно глубоко. На открытой местности между ходами сообщения русские оборудовали одиночные окопы, узкие и глубокие, так что стрелок мог стоять в них в полный рост. Они были искусно замаскированы дерном и ветками. Их было почти не заметно, и увидеть их можно было только тогда, когда подойдешь к ним вплотную. Чаще всего их занимали снайперы, остававшиеся в своих укрытиях и дожидавшиеся удачного выстрела даже тогда, когда волна наступающих ушла далеко им в тыл. К сожалению, система окопов служила не только укрытием, но и располагала специальными участками, которые были оборудованы как ловушки. Пулеметные точки, размещенные на развилках траншей, были приспособлены к ведению огня не только по местности, но и вдоль собственных траншей. Кроме того, русские минометы были пристреляны с большой точностью, а артиллерия безжалостно била по позициям, даже если в траншеях и блиндажах еще оставались свои.

Пауль залег со своим пулеметом и открыл огонь. Йонг подавал пулеметную ленту.

— Давай! — крикнул Ханс.

Они побежали по открытому месту. Блондин видел, как слева и справа бежали немецкие солдаты, слышал сзади резкие выстрелы штурмовых орудий и непрерывные очереди тяжелых пулеметов.
Следующий ряд окопов! Они оказались в них, прежде чем русские успели снять с брустверов свои винтовки. Грохот рвущихся ручных гранат, короткие автоматные очереди! Крики!

Второй ряд траншей был копией первого! Позиции были великолепно оборудованы с глубокими блиндажами, кое-где траншеи были засыпаны и прерывались воронками. Эрнст протянул Камбале русский пистолет-пулемет:

— Он лучше твоего «девяносто восьмого», да и патронов в нем больше.

Два солдата тащили по окопам раненого. Это был унтершарфюрер, с которым только что разговаривал Ханс. Ранение в живот. Один штурман сказал Хансу:
— Мы уже в нашем отделении потеряли четверых.

Заскрежетали гусеницы — затихли — пушечный выстрел! Опять лязг гусениц — стоп — выстрел!

Ханс посмотрел поверх бруствера, сполз вниз и улыбнулся:
— Они едут как раз между нами и 3-й ротой. Ювелирная работа! Именно то, что надо! — Он закурил сигарету. — Короткая передышка. «Тигры» должны сначала взломать перед нами район противотанковой обороны.

Камбала, Уни (вверху), Куно и Зепп. 4 июля 1943 г.

Они сели в окопе и закурили. Только Эрнст остался на ногах наблюдать. Блондин встал рядом с ним и притянул верхнюю губу к носу. Облизнул пот с губ, сдвинул стальной шлем назад и вытер рукавом лоб. Маскировочная ткань потемнела и влажно заблестела. Внутри боевого порядка штурмовых орудий взлетала земля. Они ехали, останавливались, стреляли. Только «Тигры» безостановочно шли вперед. Одно штурмовое орудие задымило. Из другого били языки пламени. Взрывы между танками стали реже.

Эрнст крикнул вдоль траншеи:
— Пауль, справа!

Метрах в ста пятидесяти от их окопа убегали русские. Пауль дал очередь. Левее ударил еще один пулемет.

— Это минометчики, Цыпленок. Удирают от наших танков. Немного поздно, слишком поздно!

Кто-то крикнул: «Вперед!» А Эрнст проворчал:
— Что, опять уже пора в мясорубку?

Танки помогли.

Блондин бежал в отделении последним. «Хорошо слева, хорошо справа. Все шло хорошо, до сих пор только один раненый. Я думал, будет хуже. Боже мой, пусть и дальше все будет хорошо. Слева — справа хорошо». Танки шли полным ходом, не стреляя. «Там, впереди! Это позиции. Позиции минометов. Еще шестьдесят метров. Хорошо. Еще пятьдесят — хорошо». И тут русская пехота открыла огонь. Вокруг защелкали и засвистели пули. Раздался резкий грохот выстрела. «Противотанковая пушка! Неужели танки не все разбили? Или это уже другой рубеж противотанковой обороны? Второй?» Штурмовые орудия снова открыли огонь. А гренадеры пошли вперед короткими перебежками. Слева от Блондина бежал пулеметный расчет 2-го взвода. «Слишком близко, — подумал он, — увеличьте интервал!» На подъеме он упал, услышал позади разрыв и почувствовал удар взрывной волны! Третий номер лежал неподвижно, ящики с лентами — в нескольких метрах от него. Второй номер полз к нему, и Блондин услышал крик:
— Оставайся внизу, Герд! Оставайся внизу!

Блондин видел пыльные фонтанчики от очереди, видел, как ее след пересек ползущего и как тот дернулся.

— На помощь! Помогите!

И снова крик:
— Оставайся внизу, Герд!

Тот размахивал руками и кричал, хотел подняться, был опрокинут взрывом, дернулся и остался лежать.

Эрнст вбежал в фонтан взрыва! У Блондина перехватило дыхание. Когда облако пыли и дыма осело, он увидел, что мюнхенец бежит дальше. «Черт возьми! — присвистнул Блондин. — Ведь чуть не прибило! А где Вальтер?» И тут он увидел, как Вальтер медленно падает на колени и валится вперед.
Блондин ударил кулаками о землю: «Проклятое дерьмо! Черт возьми! Вальтер!» Мимо пробегали солдаты. Блондин вжал лицо в землю и задыхался. «Только бы не зареветь! Только бы не зареветь!»

Какой-то роттенфюрер присел рядом с ним:
— Что случилось? Тебя задело?

Блондин посмотрел вверх и узнал старого друга Хайнца из 3-го взвода.

— Ничего, Хайнц, хочу только посмотреть, как зацепило Вальтера.
— Вальтера? Он что…?

Блондин смог только кивнуть головой.

— Дело дрянь, но что делать, Цыпленок, ничем не поможешь. — И он хлопнул Блондина ладонью по каске. — Мы должны идти дальше, нам надо догнать своих. Беги, взвод уже на минометной позиции!

Они разошлись, и Блондин попытался улыбнуться, но у него вышла гримаса отчаяния.

На выдающемся вперед участке траншеи он догнал свое отделение. Между развороченных минометов и погибших расчетов он сначала увидел Эрнста, жевавшего за обе щеки. Пауль, Йонг и Зепп брали новые ленты из ящиков, Куно и Камбала курили, сидя друг напротив друга и спорили. Петер сидел в нескольких шагах в стороне от них, один, зажав пулемет Вальтера между колен.

— Где Ханс?

Эрнст показал ножом куда-то в сторону:
— У командира взвода.

Блондин подсел к нему. Когда он подумал о еде, ему стало плохо. Ему хотелось только пить. Он отвинтил крышку фляги. Пойло было теплым и безвкусным.

— Вальтер погиб.
— Я знаю, — проворчал Эрнст. — Все это вообще скверно выглядит. У нас еще ничего. Шестнадцать убитых в роте! Нашему ротному досталось!
— Убит?
— Прямое попадание из противотанковой пушки!
— Лихой был мужик. Знаешь, как он ходил на отдыхе в тыловом районе? В мягких юфтевых сапогах, шароварах, прошитый комиссарский ремень, тропическая рубашка цвета хаки. Словно английский лорд. И в мягкой фуражке с лихим заломом слева от орла.
— И без орденов.

— Точно, Эрнст. Ни одной побрякушки он не носил, ни Железного креста, ни штурмового значка, ничего — было даже странно.
— У него был Рыцарский крест, не то Крест военной заслуги, и он, кажется, этого стыдился.
— Зато хорошенькая жена!
— Жена? Он что, был женат?
— М-м, я видел ее фотографию, стояла у него в комнате.
— У него тогда были разумные взгляды, когда он говорил: «Мне не нужно торжественных маршей и винтовок „на караул“. Почетный караул мне не нужен, мне нужны только бойцы с одиночной подготовкой!»

На первой позиции. 5 июля 1943 г.

Эрнст ухмыльнулся:

— «С одиночной подготовкой!» Над этим даже Ханс смеялся. На что сейчас годятся одиночные бойцы, Цыпленок? Ты можешь мне сказать, где, когда и как я могу воевать один? Например, я один против противотанкового района обороны или против минометной позиции? Сражения с использованием техники, и бойцы с одиночной подготовкой? С джиу-джитсу против Т-34? Только в качестве снайпера! Значит, ты еще подходишь под бойца с одиночной подготовкой! — Он рассмеялся. — Но снайперы всегда действуют вдвоем, два бойца — наименьшая боевая единица!

— Но его слова об элите были хороши! — улыбнулся Блондин.
— Мы — элита, а…
— А она всегда впереди! — Эрнст перешел с диалекта на «хохдойч». — И о том, чтобы мы всегда были впереди и первые вступали в борьбу с врагом, об этом я позабочусь!

Эрнст прислушался, схватил друга за рукав:
— Давай, Цыпленок! Там — одиночные окопы! — а отделению крикнул: — Ложись!

 Он исчез в окопе. Блондин прыгнул в другой, и тут грохнуло! «Сталинские оргaны!» Блондин увидел первые разрывы и спрятал голову за кромку окопа. «Великолепный окоп! Вообще, лучшее укрытие! Полная гарантия остаться живым, если только не будет прямого попадания. Кроме того, он почти комфортабельный! Есть узенькая ступенька, чтобы сидеть, и достаточно пространства для ног, так как окоп сильно расширяется книзу. Сделан для того, чтобы продержаться. Если бы была бутылка водки и жратва, то все эти „рач-бум“, артиллерия, пулеметы и вся эта дерьмовая война могут идти на… — Он скривил лицо: — Единственное, поср**ь сейчас нельзя. В животе урчит и булькает — из-за кофе или от голода? Но сегодня вечером надо непременно сходить — с пустой кишкой спится гораздо лучше. Когда же это я ходил в последний раз? Вот тоже большое дело, — он притянул верхнюю губу к носу, — ни в одной книге про войну об этом не пишут. Муштра на казарменном дворе, наступление, артподготовка, товарищество, геройская смерть. Да, но когда и где солдат может сходить по-большому, если приспичит, об этом — ни строчки. Точно так же, как и со страхом. Самое необходимое для всех людей было и будет забыто. Странно, — подумал он, — сижу под огнем „сталинских оргaнов“ и думаю, когда могу сходить в клозет. А клозет — это вообще смешно!»
Записан

Elias Slater

  • Гость

Он глянул за кромку окопа. В нескольких метрах от него показался зачехленный маскировочной тканью стальной шлем. Эрнст тоже осматривается, как и он. «Откуда здесь взялось столько бойцов? Только что прекратился огневой налет, а эти идиоты уже снова побежали». Он узнал Хайнца и окликнул его. Тот рассмеялся, махнул рукой и ответил:
— Мы теперь — авангард! Дрыхните дальше, а мы бежим на Курск!

Ханс прокричал:
— Медленно впере-о-о-од! Держать дистанцию!

Эрнст выругался, повесил автомат на шею, в уголке рта — наполовину искуренная сигарета:
— А у парня хорошее чувство юмора!
— У кого, у Ханса?
— Чепуха! Я говорю про Хайнца!

Снова в ряд тяжело идущих перед ними солдат ударил снаряд. Люди из 3-го взвода вдруг заторопились. Эрнст тоже побежал быстрее и показал вправо от себя. Блондин рванулся туда и услышал нарастающий вой. Когда грохнули первые разрывы «сталинских органов», он на четвереньках влетел в окоп. Эрнст залег рядом с перевернутым набок полевым орудием. Блондин прятался под перевернутым зарядным ящиком. Он глянул вверх — колесо ящика еще крутилось. Он притянул к носу верхнюю губу — будем надеяться, что в зарядном ящике снарядов уже не осталось. В нескольких метрах от орудия лежали убитые русские. Одному вырвало весь бок. Кишки вывалились и лежали в темной грязной луже. У другого не было нижней части туловища. Между поясным ремнем и сапогами — сплошное месиво земли и крови.

Начали бить танковые пушки. Блондин четко различал их на слух — резкие и громкие — сзади, и глухие и тихие — спереди. Штурмовые орудия и Т-34! Будем надеяться, что русские на этот раз не окопались!

В ходе сообщения, шедшем от позиции полевой артиллерии дальше в глубину советских позиций, снова лежали убитые русские. Один младший лейтенант без лица сидел, прислонившись к стене окопа, позади него стоял на коленях другой — с оторванными спиной и задом. У Блондина перехватило дыхание — словно сырое рубленое мясо — двое лежали друг на друге, перекрученные и изломанные, — следующая позиция артиллерии! Одна пушка перекрывала половину окопа — словно игрушка, подброшенная со своей позиции в воздух и закинутая сюда. Двое русских были прямо-таки приклеены к стенам окопа — взрывной волной их впрессовало в деревянную обшивку и посекло осколками. Посреди траншеи — огромная воронка. В ходе сообщения лежали мертвые — разорванные на куски и наполовину засыпанные землей.

Эрнст и Блондин выскочили из окопа. Кругом рвались снаряды. Блондин отполз назад, залег среди трупов. Летели куски земли и щепки, и он чувствовал их удары по каске и штурмовому снаряжению. Его левая рука попала во что-то липкое и вонючее. Он отдернул руку, снова выскочил из окопа, пробежал немного и спрыгнул в следующий окоп. Снова рядом разорвался снаряд. Лежа он рассмотрел свою руку, испачканную кровавой жижей. Он закрыл глаза и вытер пальцы о кусок дерна.

— Проклятие, проклятие, проклятие! — шептал он. — Проклятие, думают, что мы сейчас прорвались. Что район обороны взломан, а тут показывается новая позиция! Это как длинный коридор с бесконечными дверями. Выламывается одна, и сразу же виднеется следующая закрытая. Ничего общего с прогулкой! Это скорее тяжелейшее прогрызание, шаг за шагом. Приходится пробивать стены головой, и от этого с каждым разом в башке гудит все сильнее, и снова удар, до сотрясения мозга или пока не расколется череп. Если так пойдет и дальше, наступит Рождество, а мы все еще не прорвемся, не говоря уже о том, чтобы добраться до Курска. И все, что было до сих пор с нашей стороны, — лишь булавочные уколы.

Он встал, пробежал несколько шагов, упал, снова вскочил и бежал до следующего укрытия.

«Где они все?» — и услышал на бегу свист подлетающих снарядов. Уткнулся лицом в землю, послышался взрыв — вскочил, побежал — залег, слушая, как пульс колотится в голове. Сам себе командовал: «Встать! Ложись! Встать! Ложись! — Послышалась пулеметная очередь. — Ложись! — Свистнули пули рикошетом. — Встать! Осторожно!» Взрывом высоко швырнуло землю. Свистнули осколки. «Встать! Бегом дальше!» Он видел перед собой вздымающуюся землю и разрывы, от которых низом далеко разлетались куски земли, а в середине взлетали вертикально вверх черные фонтаны. Высморкался! Проверил, не забилась ли грязь в канал ствола. Русская снайперская винтовка Токарева такого не выносит.

«Снова встать! Боже мой! Это же бешеный нарастающий вой орудий залпового огня! Реактивные минометы! Наконец-то наши! Мы здесь! И все же мы здесь!»

Слегка поднимающаяся равнина содрогалась от топота бегущих солдат. «Теперь Иванам придется спрятать головы в грязи, теперь пусть мечутся и ищут укрытие! Теперь мы здесь! Бежать во всю силу ног и легких! Чем большее расстояние мы сейчас пробежим, тем меньше останется до следующей русской позиции!»

И снова случилось немыслимое! Вдруг открыла огонь и русская артиллерия! И на этот раз это были не остатки орудий, не беспомощный беспокоящий огонь. Русская артиллерия по всем правилам поставила заградительный огонь — густую огневую завесу перед своими позициями, и в тот же момент затрещали русские пулеметы. Немецкая атака была остановлена.

Блондин отполз в воронку и попытался сделаться как можно меньше, поджав колени к животу, втянув голову глубоко в плечи, прижав подбородок к груди. «Хватит!» — кричали нервы. «Хватит!» — стучало сердце. «Хватит!» — проносилось в мыслях. «Хватит!» — Он крепко закрыл глаза. «Хватит!» Третий взвод попал в самое пекло. У его бойцов — никаких шансов. Это было настолько неожиданно, что они даже не успели отреагировать. Когда ударили немецкие реактивные минометы, они подумали, что мы все сделаем теперь играючи, даже, наверное, ухмылялись, вздыхали, и в таком прекрасном настроении… «Черт возьми, какая ирония, — это то, что Эрнст называет случайностью. Случайность, что 3-й взвод пошел в голове наступления. Случайность! В противном случае там бы оказались мы! Эта проклятая артиллерия! Эти проклятые богом свиньи!» И он закричал на скат воронки: «Сви-и-иньи!» — несколько раз, громко и пронзительно.

Его крик глох в грохоте артиллерии. Он повернулся и посмотрел на небо: «Солнце? Где солнце? Неужели оно тоже раскололось в этом сумасшествии, чтобы не видеть его?» Он притянул верхнюю губу к носу и ощупал себя: «Я мерзну? Но ведь сейчас лето, самый разгар, 5 июля 1943 года. Первый день наступления операции „Цитадель“ с применением танков, артиллерии и отборных дивизий, налетами пикирующих бомбардировщиков и ударами реактивных минометов. Такого война еще не знала. А мы залегли. Залегли и ждем, пока иван не разнесет нас в куски!» И вдруг он понял, от чего его хватил озноб: «Не было внезапности!» Русские, может быть, были захвачены врасплох мощью немецкой артподготовки и скоростью продвижения головных атакующих рот. Но только в общем. И самое удивительное, что для ивана это не внезапность. Наоборот, все выглядит так, как будто он знал, как и где немцы перейдут в наступление! Более того, он знал, когда!

Блондин услышал вой и грохот разрывов, почесал кончик носа: «Никакого эффекта внезапности, поэтому и такая продуманная и хорошо оборудованная оборонительная система, необыкновенно глубоко эшелонированная, и на каждом шагу — сюрпризы. Для этого потребовалось время, даже много времени, и мы сами дали это время русским. Подарок немецкой глупости! Тогда, в марте, после битвы за Харьков, тогда мы остановились за Белгородом. Почему? Тогда иваны убегали. Тогда не было никаких оборонительных линий, не говоря уже о блиндажах, перекрытых траншеях, противотанковых заграждениях, и не знаю, чего еще. Тогда мы были на коне и могли бы покатиться дальше на Курск, и было бы у нас потерь вполовину меньше, чем за один сегодняшний день. Упущенный шанс. Потерянное время. Потерянная техника. Потерянная кровь. Пока мы три месяца прохлопали на то, чтобы мыть и чистить технику, занимались строевой подготовкой и учебными стрельбами по бумажным мишеням, иван окапывался, маскировался, пристреливался и подвозил резервы. И все это — в полном спокойствии и без малейших помех с нашей стороны, с сознанием того, что фрицы точно будут атаковать вон там и вот здесь. И в довершение всего, они знали даже дату. Время начала немецкого наступления! „Цитадель“! Действительно, название соответствует! Какой идиот или ясновидящий вообще его придумал!» Он посмотрел на часы — было без нескольких минут двенадцать.

Дома в это время они обедают. Картофельными оладьями с яблочным муссом? Или бабушка забила кролика? Белое нежное мясо и кнедлики к нему. «Какой сегодня день? Вторник? Нет, пятница. Да не все ли равно? В любом случае — это расстрелянный день». В двенадцать дома слушают сводку вермахта: «Сегодня на рассвете наши дивизии прорвали оборону русских в районе Белгорода на ширине многих километров и быстро наступают на Курск, — она может звучать как-то так: сегодня на рассвете наши дивизии атаковали русские позиции в районе Белгорода с трехмесячным опозданием, и, несмотря на артиллерийскую и авиационную подготовку, какой еще не бывало за всю войну, после десяти часов все еще так и не смогли прорваться, а лежат в грязи и надеются на чудо» — вот как оно должно звучать!

С неба донеслось гудение. Блондин глянул за кромку воронки — пикирующие бомбардировщики! Волна за волной, очень низко. Он смотрел и ждал, когда послышатся разрывы. За несколько секунд русская позиция превращена немыслимыми взрывами в море огня, дыма и пыли!

Это ли не чудо?

Перед ним побежали люди. Застрекотали пулеметы. Ханс снова замахал автоматом. Слева бежит Петер, чуть позади него — Куно. Блондин бежит длинными перебежками и слышит короткие очереди Пауля. Когда потом слева из пулемета начинает стрелять Петер, Пауль прекращает огонь, и Блондин видит, как он перебегает. Йонг не отстает от него. А на некотором расстоянии за ними бежит Зепп, медлительный, неуклюжий, переваливающийся, в каждой руке — по коробке с лентами. Блондин невольно улыбнулся. Как на полигоне в Шпреенхагене или Глау, как на учениях, как будто приехала инспекция и вокруг, насколько хватает глаз, нет ни одного ивана! Как тогда, в мае: «Пехота — ты королева всех родов войск!..»

Он увидел тормозящие штурмовые орудия. «Бог ты мой, вдруг они оказались впереди нас!»

Стальные коробки переехали первую линию русских окопов, разъехались и открыли огонь по блиндажам и минометным позициям. «Тигры» шли вперед, подминали разбомбленные пулеметные гнезда, давили, размалывали, поворачивали, останавливались, стреляли, обваливали окопы и выходили к противотанковому рубежу.

Следующие волны пикирующих бомбардировщиков накрыли своим ковром, и вдруг Блондин снова услышал их гул. Они летели по одному, пикировали, завывая, словно сирены, и как только самолеты снова поднимали нос к небу, на земле вздымались огромные клубы пыли и дыма.



Ханс, Эрнст и Блондин сидели в одном окопе. Он был еще совершенно целым. Ни воронок, ни насыпанной земли, ничего — только убитые русские. А земля была вся разорвана и разрыхлена, словно гигантскими граблями.

Эрнст покачал головой:
— Да, тут что-то рвануло.
— И никаких воронок от бомб! Что за странные вещи сюда сбрасывали бомбардировщики?

Ханс показал на землю:
— Должно быть, новые бомбы. Они взрываются не от удара, а на подлете к земле и сверху всеми своими осколками обсыпают Иванов. Как отвесный дождь!
— Только стальной!

Когда первая волна бомбардировщиков улетела, «штуки» продолжали пикировать, словно ястребы на отдельные цели, и бомбили их.

— Так быстро мы еще ни одну позицию не брали.
— А я думал, что люфтваффе в отпуске.

Ханс взглянул на часы:
— Полдень. — Он потушил свой окурок и взял автомат. — Танки раскатали всю лавочку. Теперь будет полегче. Идемте дальше, господа!

Уни остался позади. Он сидел рядом с Ханнесом и то и дело кричал: «Санитар!», «Санитар!». Когда же они, наконец, появились, он пробурчал что-то о нерасторопных задницах и сонях. Он увидел, как санитар склонился над Ханнесом, ощупал его, пожал плечами и сказал:
— Это ты из-за него так орал? Мы ему больше не нужны.

Уни остался сидеть рядом с Ханнесом и испугался только тогда, когда его окликнул унтерштурмфюрер:
— Спите? Из какой части?

Уни сделал несчастный доклад и показал на убитого.

— Вот и хорошо, парень, — ответил унтерштурмфюрер и махнул своим людям рукой. — Присоединяйтесь к нам, солдат, а потом отправитесь в свое подразделение. Ясно?

Уни долго шагал за чужим отрядом, присматривая при этом подходящее укрытие. Два раза он ругался — первый раз в окопе лежал убитый русский, во втором — немец и русский — оба мертвые. На третий раз ему повезло. Бывшего хозяина окопа убило на открытом месте. Уни остался один и решил сначала спокойно перекусить и выкурить сигарету.

Когда он услышал шум танковых моторов, то выскочил из окопа и побежал. Уже через несколько минут он попал под первый обстрел. Засвистело, грохнуло, полетели камни, куски грязи. Он выглянул из-за края воронки и побежал дальше, до следующего укрытия. Взлетела земля. Он залег. Он задыхался. Поднялся. Пошел дальше, снова залег. Разбитая огневая позиция полевых орудий, слегка поднимающаяся равнина, вся пересеченная траншеями. Кругом разбросанные орудия, рассыпанные артиллерийские снаряды, убитые. То и дело раздается свист, шипение, взрывы. Ждать ему здесь или идти дальше? Товарищи впереди. Вставай и беги что есть мочи до зарядного ящика. Осторожно! Он прыгнул в окоп. Комья земли и камни просвистели над ним, а он втянул голову в плечи. Он подождал и осмотрелся. Медленно поднялся снова. Там, впереди, кто-то бежит. Это наши. Прячь голову! Разрыв! Это же Куно и Камбала! Он закричал.

Черт возьми! Он почувствовал удар в левую часть головы. На лоб потекло что-то горячее. Наверное, только царапина.

Когда он тыльной стороной ладони вытер лоб, она стала красной. Он осторожно нащупал рваную рану чуть выше брови и переносицы. Попробовал достать перевязочный пакет.

— Куно! — крикнул он снова. Почему этот идиот его не слышит?

 Все, надо встать и догнать их. Он побежал задыхаясь. Он должен догнать своих приятелей. Он им нужен, а они нужны ему. Нечего сидеть в окопе, лучше он… Что-то щелкнуло, свистнуло — рикошет! Это из пулемета! Ложись! Он снова посмотрел на свою руку. Грязь с пальцев смыло кровью. Они были красными и блестящими. Он ощупал рану. Кровь. Ничего страшного. Это даже не «выстрел на родину». Ничего! Ничего? И вдруг его медленно начал охватывать страх. Когда он захотел подняться, в стороне от него грохнуло. Он еще почувствовал удар в ногу, потом край каски ударил по циферблату его часов. Стекло разбилось. Стрелка замерла дрожа. Было без нескольких минут двенадцать.
Записан

Elias Slater

  • Гость

Рота собралась на бывшей минометной позиции. Эрнст решил перекусить.

— Чего-нибудь съешь, Цыпленок? Поход далекий, день долгий!

Когда Блондин увидел хлеб и тушенку, только тогда почувствовал, насколько проголодался.

— Понял теперь, на что пикировали «штуки»?
— На танки в окопах.
— Не только на них. — Эрнст кивнул налево, где чадил остов танка:
— Посмотри еще раз на коробку.

Блондин повернул голову, встал и пошел, держа бутерброд в руках, до стены окопа, поднялся по мешкам с песком, внимательно осмотрел разбомбленный танк, покачал головой и вернулся назад:
— Ни разу такого еще не видел. Хотя и выглядит как танк, но таковым не является. Башни нет, зато у него огромная пушка. Странно.

Эрнст с чувством превосходства осклабился:
— Русское изобретение, мой дорогой. Берут танковое шасси и монтируют на нем 122-мм пушку. Понял? И артиллерия становится такой же подвижной, как и танки.
— Черт возьми! Не ждал я такого от Иванов. Так это от них были те тяжелые «чемоданы», которые наделали нам столько беды на втором рубеже?
— Вот именно, Цыпленок. Когда я думаю о том, каким иван был сначала, то понимаю, как многому он научился.

— А когда я думаю, что было бы, если бы бомбардировщики и «штуки» не вмешались, то сейчас бы не жевал этот хлеб.
— Ни один бы хвост сюда не пролез!
— А сейчас я начинаю понимать, в чем было дело.

Блондин проглотил последний кусок бутерброда и достал из маскировочной куртки свои «домашние» сигареты. Эрнст закурил, продолжая жевать, тщательно осматривая свою еду.

— Вся артподготовка пошла насмарку, и даже реактивные минометы, — продолжал размышлять вслух Блондин. — Иваны ушли далеко назад и просто ее переждали. Рассказывали анекдоты о фрицах-дураках и дымили при этом махоркой. А потом перебежали вперед. И все в порядке.
— Если бы не одно «но», Цыпленок. Хотя я до сих пор не очень-то хорошо относился к солдатам в шарфиках, служащих под началом у Германа, но сегодня — без люфтваффе? Респект! Уважаю! Без них иваны отымели бы нас по полной.

Блондин кивнул:
— Согласен. Осколочные бомбы для пехоты и бомбы для самоходной артиллерии! Это было что-то! Это нам и открыло дверь, через которую прокатились наши танки.

Ханс сидел на ящике с пулеметными лентами.

— Слушать сюда! Наши танки прорвались! Они проехали через позиции 6-й гвардейской армии. Мы должны уничтожить остатки пехоты, оставшейся на позициях. Командир роты считает, что у ивана за позициями есть еще резервы, которые уже начали выдвижение. Так что мы должны ожидать контратаки. Если у них есть еще противотанковые пушки, опять нам придется хреново. Пулеметы в порядке?

Петер кивнул. Пауль тихо ответил:
— Так точно!

Эрнст привалился спиной к стенке окопа и прошептал:
— Вздремну чуток.

Блондин вытянул ноги и зевнул.

— Осталось только узнать, где Уни, — пробормотал он вполголоса и добавил, скорее для себя: — Он уже давно должен был подойти.

— Уни? — полусонно спросил Эрнст. — Он не очень торопливый, опять где-нибудь вляпался. Свернулся в окопчике да спит.

«Может быть, — подумал Блондин, — может быть, он действительно сейчас соблюдает полуденный тихий час и переждал артиллерийский огонь. Странно, почему я все время думаю об Уни? Ведь он уже „старик“. Мы уже столько времени вместе, и я не разу не замечал, чтобы он отсутствовал. Сколько я его уже знаю? С рекрутского времени! С тех пор как инструкторы прозвали его восьмым чудом света! Все тогда ругались, только не Уни. Он улыбался и удивлялся и больше не выходил из этого состояния удивления».

Берлин. Крупный город. Трамваи и метро. Казарма с водопроводной водой, душем и крытым плавательным бассейном. И столовая. И для каждого — постель, а не мешок соломы. И так далее. Для мальчика-пастуха — новый, чужой, прекрасный мир мечты. Но он просто не мог понять, почему инструкторы именно его объявили своим особым другом. И «возвращенец в рейх», и «больная на ноги жертва переселения народов», и как только его еще не называли. Красиво и хорошо, только почему они все кричат и повторяют одно и то же? Рекрут Унэггер знал рейх, естественно, только некоторые его места, зато знал их хорошо. Казарменный коридор, двор и парадную аллею. Уни знал каждый их квадратный сантиметр. И от этого ему не становилось плохо. Естественно, в своих примитивных представлениях выросшего на природе парня он рисовал себе совершенно другие картины «Лейбштандарта», больше имевшие перекос в сторону блестящей формы, парадов, почетных караулов и постов у рейхсканцелярии. Но он принимал и другие стороны, упущенные им. Быть может, горизонтальные упражнения были предпосылкой для более позднего вертикального солдатского существования. Как Богу угодно, так он и будет делать.

Уни был доволен. Он хотел все делать как можно лучше, а в результате все получалось неправильно. Его никто и ничто не могло вывести из себя, он никогда не терял чувства юмора и наблюдал свой новый мир взглядом, о котором инструкторы говорили, что это — «залесная улыбка глаз». Известность в роте ему принес бал-маскарад.
Изобретатель военного маскарада неизвестен. Одно только было точно, что он был весельчаком и знатоком солдатского юмора.

Однажды рота в тиковой униформе построилась в казарменном коридоре.

— Слушать сюда! Вы, стадо свиней! Чтобы отвлечься от служебного однообразия — маленькая шутка. Шутка называется бал-маскарад, ясно? Маскарад является искусством переодевания и в Рейнской области и в Южной Германии продолжается целую неделю. Часто — до полного изнеможения! У нас маскарад проводится следующим образом: по приказу через пять минут рота стоит в полной походной выкладке. Потом через четыре минуты — в парадно-выходной форме! Через две минуты — в спортивных костюмах. Через пять минут — в парадной форме, и так далее. Усекли?

— Так точно, обершарфюрер!
— Соответственно, лучший в искусстве переодевания получит выходной! Остальные участники маскарада будут продолжать переодеваться дальше. Ясно?

Снова громовое:

— Так точно, обершарфюрер!
— Ну, приступим. Рота, смирно! Через пять минут клуб стоит в полной походной форме! По помещениям, бегом!

Участники маскарада побежали по комнатам, срывая с себя по дороге обмундирование, искали, выхватывали из шкафов в спешке не те предметы, ругались, меняли их, что-то теряли, в спешке вытаскивали из шкафов больше, чем было нужно, напирали, толкались, спотыкались, бежали назад и, наконец, хватая ртами воздух, вставали снова в строй в коридоре. Следовали критические взгляды покачивающего головой инструктора, смех, крики. И конечно же, первый оказался не первым, потому что что-то в его снаряжении было не так, как надо. И он, бедняга, чувствовавший себя уже олимпийским победителем, свергался с пьедестала и через пару минут бежал уже вместе с остальными.

— Через три минуты — в спортивных костюмах! Марш!

Тот же самый театр. Только вещи в шкафу уже лежат не так аккуратно, как до этого, выровненные по сантиметрам.

— Через четыре минуты в тиковом обмундировании!

Продолжительность времени менялась в зависимости оттого, как хотел обершарфюрер. Ни один участник маскарада уже не находил те вещи, которые ему были нужны, и теперь начался настоящий маскарад. Только теперь увеличились шансы настоящих мастеров переодевания. Некоторые предметы одежды были надеты одни на другие, смешаны, чего-то было лишнее, чего-то не хватало. И что-то уже было чужое. Возможности комбинаций были безграничны. Появились невообразимые наборы одежды, комичные фантазийные костюмы, точно подходящие под термин «маскарад»! Инструкторы хохотали от удовольствия. Особенно удачные маски премировались.

— Вот вы — выйти из строя. — Толстый от нескольких надетых костюмов участник маскарада вышел из строя. Один наушник головного убора свисал и закрывал глаз.
— Вы что? Косая ночная сова? Солдат?

Будто совы бывают косыми. Но до уровня Полифема — одноглазого великана из «Одиссеи» — инструктор не поднялся.

Застегнутая не на те пуговицы зимняя шинель напоминала огородное пугало. Хотя ремень должен был подтягивать солдата, он принадлежал соседу по помещению, а тот был толще на два отверстия. В результате этого сухарная сумка, фляга, штык и лопата немыслимой кучей съехали вниз, к тому же все они были надеты не той стороной. То, что должно было быть сзади, теперь болталось между ног. Под шинелью у участника маскарада были только спортивные трусы, а голые ноги торчали в сапогах.
Под сдавленный смех (естественно, только инструкторов) маска была премирована и откомандирована для дальнейшего специального обхождения на казарменный двор.

— Через две минуты — в ночной рубахе! И подпоясаться!
— Через четыре минуты — в караульной форме!

Так продолжалось часа два.

— Через четыре минуты — в тренировочном костюме!
— Через три минуты — в выходной форме!

Чего только не может сделать хорошо пригнанная выходная форма! Она придавала ничтожеству, просто нулю, важность и осанку, делала из скрюченного вопросительного знака нечто вроде солдата. Почти солдата. Но, впрочем, то, что сейчас стояло перед ротой, была картина разложения, карикатура, пощечина старому солдату! Ботинки были зашнурованы только наполовину. Черные шнурки тянулись по полу, словно шлейф. Длина штанин была неодинакова. Ремень после предыдущего переодевания в ночную рубаху был слишком сильно затянут. Он так пережимал бедного участника маскарада, что казалось, будто ему грозит опасность быть перерезанным посредине. Высоко подтянутый галстук болтался, словно муха, под подбородком, а пилотка, настоящий хозяин которой имел голову размером с надувной шар, с трудом держалась на ушах. Из-за невнимательности или просто из-за того, что участник маскарада после всех произошедших перемен уже точно не знал, какие предметы относятся к выходной форме, сзади качался футляр противогаза.

Инструкторы топали, хлопали себя по бедрам и орали от наслаждения. Привлеченный хохотом, из дверей канцелярии вышел шпис — очень серьезный, очень официальный и застегнутый на все пуговицы и крючки.

— Как вас зовут?

Под пилоткой — пара испуганных глаз.

— Солдат, у вас что, нет имени?

Послышался нервный вздох и дрожащий голос:

— Унэггер.
— Как?
— Стрелок СС Унэггер, гауптшарфюрер!

Шпис сделал дружелюбно-снисходительное лицо:

— Значит, вы хотите отправиться в увольнение? Так?
— Так точно, гауптшарфюрер! Я… хотел… остановиться… Я… хотел…

Послышался смех. Шпис коротким движением руки приказал умолкнуть, а потом начал смеяться сам — раскатисто и оглушительно. Инструкторы засмеялись вместе с ним. Снова последовало движение рукой — и стало тихо. Установилась гробовая тишина. Подозрительно отрывистым голосом шпис скомандовал:

— Кругом!

Теперь он оглядывал всю маскарадную роту.

 — Этот свиной мешок хотел идти в город с расстегнутой ширинкой! Виданное ли это дело? Сколько лет? — А когда несчастный не смог моментально ответить, он закричал так, что задрожали стены: — Сколько вам лет, хочу я знать, вы, ширинка от штанов!
Записан

Elias Slater

  • Гость

— Восемнадцать, гауптшарфюрер!
— Восемнадцать месяцев, эмбрион?
— Восемнадцать лет, гауптшарфюрер!

Шпис трясся от едва сдерживаемого смеха, словно мокрый пудель, скрестил руки и переступал с ноги на ногу, будто хотел в туалет.

— Восемнадцать лет. — Его голос снова стал угрожающе тихим. — Восемнадцать лет — и не застегнутая ширинка, да еще на выходной форме! — И вдруг он снова загремел, словно иерихонская труба: — И уже такая свинья! В восемнадцать лет этот грязный болт считает, что у выходной формы должна быть расстегнута ширинка. Уже в казарме этот ужас шлюх готов к выстрелу! — Он хохотал также громко, как и кричал. Инструкторы, конечно, снова хохотали над «восемнадцатилетним ужасом шлюх».

— Но самое главное, — снова закричал шпис, — что парню для этого требуется противогаз! Для соблюдения гигиены, а?

Уперев руки в колени, сильно наклонившись вперед, шпис продолжал хохотать. Вдруг он увидел улыбающихся солдат роты. Его голова, ставшая похожей на помидор, мгновенно превратилась в гипсовое изваяние:

— Смирно!

Рота замерла, забыв про улыбки.

— Свиное стадо хихикает! — загрохотал он. — Насмехаетесь над своим товарищем? Это хуже, чем трусость перед врагом! Я вдолблю вам товарищество так, что у вас ребра осыплются Ниагарским водопадом!

Участники маскарада втянули головы. Инструкторы стояли, готовые к прыжку. Шпис плотоядно улыбнулся. Что последовало потом — известно. Рота узнала различие между средним муштровщиком и мастером муштры. Шпис был корифеем самой рафинированной казарменной педагогики! Для участников маскарада этот день закончился мрачно.

Блондин улыбнулся. Это было сольное выступление Уни! Когда после обучения рекрутов у экспертов в области муштры стали проявляться заметные признаки усталости в превращении сына природы в лейб-гвардейца, они молча или безучастно давали свое разрешение стрелку Уни на выход в увольнение, несмотря на его «залесную улыбку глаз». И этот последний человек превратился в счастливчика. Естественно, не в казарме, там имени у него не было, так как обладатели серебряных шевронов на чисто солдатском жаргоне называли его «улыбчивым», а на улице, точнее сказать, у девушек, он был просто «неутомимым». Быть может, противоположный пол рассматривал его улыбающиеся глаза в совершенно иной перспективе.

«Уни, — продолжал улыбаться Блондин, — стал уже отличным номером, и… — вдруг у Блондина возникло странное чувство, сродни тянущему желудку, — где же он сидит? Нет, чепуха, Уни придет, и иван с ним ничего не сделает». Он снова улыбнулся и постучал спящему Эрнсту ладонью по каске:

— Просыпаемся! Иван бежит!

Эрнст медленно выпрямился и поправил сползший стальной шлем:

— И ты поэтому кричишь, улыбаешься и будишь меня?

Местность была холмистая, разрезанная крутыми оврагами. С точки зрения человеческого разума пройти ее было совершенно невозможно. Глубоко эшелонированные оборонительные позиции с пулеметными гнездами, минометными батареями и рубежами противотанковой обороны, с вкопанными танками и самоходными артиллерийскими установками дополнялись блиндажами, подземными складами боеприпасов, траншеями и ходами сообщений, бесчисленными одиночными окопами и образовывали единую сеть с единой системой огня. Никаких проходов, никаких мертвых зон и непростреливаемых пространств. Совершенство. Единственной ошибкой, оборотной стороной козырной немецкой карты, была открытая спина, осколочные бомбы с бомбардировщиков и пикирующие бомбардировщики.

Когда отделение бежало по лабиринту позиций, никто не говорил ни слова. Блондин тупо смотрел на убитых. Куда ни глянь, лежали убитые русские гвардейцы. На позициях, склонившиеся над своим оружием, они как будто спали. Среди них попадались разорванные на части, раздавленные в ходах сообщения. Кто выжил после атаки с воздуха, попал под прорвавшиеся танки, был расстрелян, раздавлен и вмят в грязь. Блондин уже кое-что повидал на этой войне, но такой массовой гибели, такой жестокости?

«Странно, — он притянул к носу верхнюю губу, — о чем они думали? Первое и самое главное — у них была железная уверенность: здесь немцы никогда не пройдут. Здесь они обломают себе последние зубы. Кроме того, они знали время начала наступления, о своем численном превосходстве в людях, технике и вооружении, и вдруг из этого ничего не вышло! Фрицы пришли не только спереди, но и сверху. И когда минометчики, солдаты противотанковой артиллерии и пехотинцы увидели в небе первые атакующие волны, то они очень удивились отсутствию своих истребителей. На большее у них не хватило времени».

Блондин посмотрел на глубокие следы гусениц «Тигра», на гренадеров, которые перед ним, рядом и позади шли по этим следам, видел, как следующие роты «Тигров» шли вперед, штурмовые орудия, бронетранспортеры и противотанковые пушки, видел связных мотоциклистов, ездивших в тыл и на передовую, и улыбнулся — вот он, прорыв! Дверь распахнута, и сейчас через нее помчится все, что имеет колеса и ноги, для того, чтобы идти.

Впереди полыхали пожары.

Начали колотить противотанковые пушки, ударили пулеметы — и вновь в небе загудели бомбардировщики.

Эрнст снял шлем и повесил его на саперную лопатку. Лицо его было грязным, лоб — белым и чистым, волосы — мокрые и слипшиеся от пота, маскировочная куртка на груди расстегнута, рукава высоко засучены. В одной руке он держал русский пистолет-пулемет, в другой — флягу.

— У тебя есть еще что-нибудь попить?

Блондин кивнул и вдруг почувствовал жажду:

— Идиот!

Эрнст забыл проглотить воду и, не понимая, посмотрел на него, оставаясь с надутыми щеками.

— Да, именно тебя, Эрнст, я имею в виду. До сих пор пить не хотел, и тут ты мне об этом напомнил! Мог бы молча еще подождать?
— Но если я хочу пить… — Эрнст вытер горлышко фляги своей грязной лапой, тщательно завернул крышку и снова повесил флягу на свою сухарную сумку.

Впереди Ханс крикнул, чтобы подтянулись.

— Теперь поспешим!

Они бежали в ногу, и Блондин заметил, как Эрнст ставит свои запыленные сапоги — параллельно. Про себя он рассмеялся: это была мудрая манера ходьбы — никогда не ставить ноги мысками наружу! Хотя это выглядело элегантно и было хорошо для Курфюрстендамм, но требовало дополнительных усилий, потому что тело при этом легко теряло равновесие. «Параллельно, — объяснял он каждому, кто не хотел его слушать, — ты должен ставить свои ступни параллельно, и у тебя не будет ни мозолей, ни потертостей! Как у индейцев!» Как будто они были лучшими ходоками, чем прусские солдаты.

— Вон там, Цыпленок, — Эрнст показал направо и вперед. — Посмотри, какой тут салат намешали.

Блондин заметил дымящие остовы танков Т-34. Он насчитал их больше дюжины.

— Кто их столько наколотил?

А за ними еще стоят грузовики и противотанковые пушки.

— Их что, наши танки?..
— Нет, Цыпленок, это, должно быть, «штуки». Когда наши прорвались, русские начали подводить резервы, а те хотели ударить нашим во фланг.
— Хотели!
— Да, когда я снова буду в Берлине и встречу солдат Германа в шарфиках, обязательно их поприветствую.

Блондин рассмеялся. Пошел шире и догнал бежавшего перед ним Петера. Тот сдвинул каску далеко на затылок, на шее у него висела пулеметная лента, пулемет — наискось на плече, лицо его было напряжено и перекошено.

— Закурим по одной, Петер?

Ответа не последовало. Блондин снова достал пачку сигарет и постучал по ее ребру указательным пальцем.

— Ты видел танки?

Он искоса посмотрел на соседа.

— Эрнст думает, что это были уже резервы. Они должны были ударить «Тиграм» во фланг.

Впереди опять загремели танковые пушки.

— Хорошее дело там, впереди, заварилось. Но теперь — успеется.
— Все равно — дерьмо, — проворчал Петер сквозь зубы.
— Ты что? Мы же прорвались! Сейчас иван побежит!
— А мне пофигу. — Лицо Петера было словно серая маска. Желваки перекатывались, пальцы побелели, настолько крепко он сжал пулемет. «Бедняга, — подумал Блондин, — так ему смерть Вальтера ударила по нервам».
— Это ты из-за Вальтера?

Ответа не последовало.

— Ты думаешь, тебе одному так? Я тоже видел, как Вальтер упал. И выл от бешенства. Но чем это поможет?
— Ничем! — это прозвучало, словно скрип зубов. — Пуля в голову, и все прошло! А за что? Можешь ты мне сказать, за что?

Блондин тупо потряс головой. Через некоторое время он сказал:

— За что — всегда один и тот же вопрос, Петер. А ответ, если он вообще существует, ты так же не знаешь, как и я. За что? Всё слова. Мы топали, ехали, жрали, стреляли, и пока мы этим занимаемся, будем спрашивать. И будем спрашивать до тех пор, пока не надо уже будет топать, ехать и стрелять. — Он сплюнул и снова взялся за пачку сигарет.

— Я часто болтал с Вальтером в караулке Имперской канцелярии, и мы часами с ним дискутировали, в то время как другие спали или писали письма. Вальтер учился в Национально-политической академии. Он был полон идеалов. Ты это лучше всех должен знать, ты же тоже был в таком же хозяйстве. Вопросы «За что?» и «Почему?» были тогда для Вальтера самыми дурацкими. Позднее, после Харькова, мы сидели в одной комнате, и тогда он мне сказал приблизительно следующее: «Ты действительно видишь еще какой-то смысл в происходящем? Действительно ли ты прочно убежден в том, что все это необходимо?» Когда я удивленно спросил, что это за глупые вопросы, он очень серьезно посмотрел на меня, и тут я понял, что это не обычное занудство, а что он действительно спрашивал. Ты понимаешь, что я подразумеваю? Тогда я сказал ему, что до сих пор, по моему мнению, любая война в истории человечества была глупостью, почему наша должна быть исключением? А так как никто не может от нее уберечь человечество, то лучшие были те, кто войну выигрывал.

— Так считает Эрнст.
— Да. Умные принимают решение, а масса его выполняет или должна выполнять. С удовольствием или без него. Инстинкт самосохранения не оставляет никакой альтернативы. Так это у нас, так это было и так будет, пока человечество существует по библейскому завету: «Око — за око, зуб — за зуб!» Каждая армия за что-то воюет. За Отечество! За свободу! За права человека! А что из этого получается, так это — убитые. Миллионы убитых. С Вальтером я больше никогда не говорил об этих вещах, и тем более с Эрнстом. Он, не знаю, как это ему удалось, так и не усвоил политических лозунгов и романтических идеалов ни в школе, ни у пимпфов, ни в «Гитлерюгенде», ни в «ЛАГе». Он — реалист.

— Странный, неангажированный характер. — Черты лица у Петера слегка просветлели. — У тебя сейчас сигареты не найдется? С одной стороны — он воплощение солдата, скорее даже ландскнехта, — я имею в виду Эрнста. Поесть, поспать, провернуть делишки. Для этого у него диалект и спокойствие. Просто показательные! И вместе с ним — другой Эрнст, говорящий на литературном немецком, когда, как ты говоришь, он философствует и при этом выбирает такие слова, которые подходят к Эрнсту-солдату как горчица к пралине.

 — Точно! И он видит это так: проблема войны — не Англия или Америка. Проблема — иван! На самом деле нет никакого сомнения в том, что хочет мировой коммунизм, так же, как и в том, чего хотим мы, национал-социализм! Книги надо читать! И Эрнст это делал, хотя это совсем непросто. Я прочел «Майн кампф» целиком, хотя учителя рекомендовали только отрывки из нее. Я также пытался познакомиться с трудами Маркса, и из Ленина мне кое-что известно. Как говорится, я пытался, однако я не все понял. Слишком теоретически, слишком высоко. Но практика, практика в этой благословенной стране коммунизма дает больше ясности, чем целый год школьного обучения.
Записан

Elias Slater

  • Гость

— Это Эрнст сказал?
— Нет, я. Ну да, про Эрнста. Он считает также. Я всегда удивляюсь, что он прочитал и понял еще больше. Но это его причуда!
— По нему не видно.
— Нет, не видно, — улыбнулся Блондин. — Это замечаешь только тогда, когда с ним заговоришь. Вы в Национально-политической академии никогда о таких вещах не говорили?
— Естественно, только этого не мог дать нам ни один преподаватель. К сожалению, практика выглядит иначе.

— Именно об этом я и думаю, Петер, — практика здесь. Боже мой, чего на самом деле достигли иваны? Они ведь такие же грязные, как и при царе. Я подразумеваю широкие массы, народ. Посмотри на нашего крестьянина и сравни. Или на рабочего, на учителя или на еще кого-нибудь. Серп и молот, ими в полном смысле слова создают они свои революционные идеалы человечности. Как дадут молотом по балде, и ты почувствуешь, а если нет, то катятся головы, и для этого прекрасным символом является серп. Удовольствие — в сторону, Петер, если то, что мы здесь ежедневно видим и переживаем, является всем достижением коммунизма, то упаси боже всех остальных людей и все другие народы от такого счастья.

— Каждый получает то, чего заслуживает.

— Точно. Но так же точно и то, что если они захотят осчастливить нас своим прогрессом и на этот раз, то в отличие от времени после Первой мировой войны, когда они пытались это сделать предвыборными выступлениями, партийными собраниями и местными революциями в Саксонии и Руре, если на этот раз они попрут с танковыми армиями и «сталинскими оргaнами», тогда спокойной ночи. А чтобы этого не случилось, я ношу с собой снайперку, таскаю пулеметные ленты и топаю, согнувшись крючком под этим грузом. Эрнст считает, что разница этой кампании заключается в том, что это уже не война, а ненависть и безусловное уничтожение. Речь о политических целях уже не ведется, здесь на первый план выступает идеология.

— Как во время Тридцатилетней войны. Тогда — религия. Сегодня — идеология.
— Эрнст сказал бы, — улыбнулся Блондин, — идея, или религия — и то и другое значит: верить безусловно, и любая терпимость остается за скобками.
— И ты тогда это сказал Вальтеру?
— Нет, таким хитрым я тогда еще не был.
— И ты, значит, уверен, что мы выиграем войну, Цыпленок?

Блондин снова улыбнулся:

— Я надеюсь. Знаю только, что будет, если мы ее проиграем. — Он воткнул сигаретный окурок большим пальцем в траву. — Хотел бы, чтобы здесь была пара американцев или томми.
— Русских тебе недостаточно?
— Чепуха! Если бы они здесь оказались, у них бы открылись глаза, и они бы не только смотрели, но и поняли бы, что хуже — красный или коричневый.

Они бежали рядом некоторое время. Каждый обдумывал слова другого, пока Блондин вдруг не сказал:

— Ты помнишь историю с собакой? — И, когда Петер не ответил, продолжал: — Когда я с Вальтером стоял на восьмом посту у рейхсканцелярии и дворняга чуть не устроила национальное чрезвычайное положение, не помнишь? Ты хочешь меня обмануть или действительно не знаешь этой истории?
— Не помню.
— Нет? Такое было дело, я тебе должен обязательно рассказать.
— Ничего не имею против, к тому же если угостишь еще сигаретой.

Когда они закуривали, Блондин улыбнулся, предвкушая, но потом сразу стал снова серьезным, когда заметил, как кто-то вытягивает сигарету у него изо рта.

— Прокля…
— Когда рассказываешь, курить не нужно, — улыбнулся Эрнст, рукой с сигаретой постучал по каске, остался стоять и снова немного отошел от Петера и Блондина.
— Типичный, — вздохнул Блондин.
— Типичный, — растянул в улыбке лицо Петер. — А что тогда произошло с собакой?
— А, ну да. Я с Вальтером стоял на сдвоенном посту у рейхсканцелярии. Улица была черна от народа. Все ждали фюрера. Для нас это означало стоять дольше, несмотря на то что нас давно уже должны были сменить. Стоять с карабином «на плечо» и не шевелиться. И даже бровью не вести. Ни на что определенное не смотреть, глаза устремлены вдаль. Конечно же знаешь, когда, например, капля пота сантиметр за сантиметром протекает по складке между носом и щекой, а потом повисает и дрожит в уголке рта. Зудит как тысяча чертей. А следующая капелька уже в пути, и тебе хочется сдуть ту, из уголка рта, чтобы она слетела, хочется почесаться, а ты — не можешь. Или когда течет за воротник, а потом вдруг начинает зудеть вся спина! Не сильно, а так, немного. Но когда это привлечет внимание, когда ты это заметишь, становится все хуже и хуже, и уже чувствуешь, как болит все тело. Рецепт только один — не думать об этом. Так говорят те, кто ни разу не стоял на посту. Ну да, что меня тогда отвлекло — хоть плачь, хоть смейся! В любом случае пес прошел ограждение и стал ходить кругами по свободному месту. Обычная дворняга с кривыми лапами и хвостом-баранкой. Некоторые люди в форме начали хлопать в ладоши, зашикали, и при этом успешно… особенно среди зрителей, потому что те начали хохотать и отпускать дурацкие шутки. Это доставляло удовольствие и дворняге, и, поскольку он был берлинцем, он сильно огрызался, сел на нижней ступеньке, почесался, оглядел людей в форме, не осмеливавшихся подойти ближе. Потом он стал медленно подниматься вверх, ступенька за ступенькой.

От Потсдамерплац донеслись возгласы: «Хайль!» Эта собачья скотина от многочисленных возгласов «Хайль!» испугалась, взяла свое колотящееся собачье сердце между своих четырех лап, преодолела последнюю ступеньку — и вдруг оказалась перед деревянным цоколем. Пес посмотрел вверх. Пара черных лаковых сапог, пара штанин, а то, что было над этим, — для него было высоко. Но это был я. Пес поднял морду кверху и подозрительно обнюхал мой левый сапог. Не знаю, что тогда я чувствовал, но был более чем доволен, что товарищ Хвост Баранкой проковылял к Вальтеру. Гордостью Вальтера были его сапоги: с короткими и узкими голенищами, блестящими, словно черный отполированный мрамор. А потом началось. Кажется, сапоги Вальтера понравились псу больше моих. И в то время как кортеж фюрера сворачивал под ураганные крики «Хайль!» на Фоссштрассе, четвероногий почувствовал нестерпимое желание. От страха и волнения он, недолго думая, поднял заднюю лапу и пустил струю на салонные сапоги Вальтера! И только взрывной грохот каблуков друг о друга перед взятием «на караул» испугал возмутителя спокойствия, и, пока Гитлер поднимался по ступеням рейхсканцелярии вверх, тот пустился на своих кривых лапах вниз.

— И даже позабыл о приветствии, — улыбнулся Эрнст, неожиданно появившийся позади Блондина и Петера.
— Чепуха! Смеялись не только народ и «ЛАГ», но и фюрер!
— Надо мной — нет.
— Как так? — спросили Петер и Блондин почти одновременно.
— Надо мной Адольф не смеялся. — Эрнст был совершенно серьезен. — Хотя… хотя со мной был похожий случай. Это было почти так же, и как раз за год, а может быть, и за два до твоего случая, Цыпленок. И тоже была собака! Случай выглядел совершенно так же, как и твой.

Пост № 8 у рейхсканцелярии.

— И тоже на восьмом посту?
— Нет, такие посты меня слишком напрягали. Нет, это было дальше в глубине, в саду.
— А что там было?
— Там я стоял на посту. На самом деле я сидел, а потом — прилег.
— Ты спал на посту?
— Да, задремал. А потом зажурчало, и я вскочил! Брюки и сапоги — мокрые. А пес на кривых лапах с хвостом кольцом — был таков! И слава богу!
— Эрнст, он что, тебя обоссал?
— Да, и слава богу! Потому что почти тут же пришла проверка караулов. Один придирчивый унтерштурмфюрер.
— Ну и? — улыбнулся Петер.
— И я ему доложил.
— О собаке?
— Цыпленок, я что, дурак? Нет, о срочной естественной надобности и невозможности покинуть пост. Я даже получил поощрение! «Приведете себя в порядок, солдат, и освобождаетесь от следующей смены!»

Эрнст осклабился, Петер рассмеялся, а Блондин покачал головой:

— Спать на посту, и вместо ареста — поощрение, и все благодаря собаке!
— Да, слава богу, унтерштурмфюрер не проверил мои кальсоны. А они-то были сухие!

Теперь захохотали все трое, и Блондин кивал Эрнсту, как будто хотел сказать: «В порядке, Петер снова в порядке». Петер резко прекратил смеяться:

— И, несмотря на это, он знал!
— Кто? — спросил Блондин. — Что он знал?
— Вальтер знал, что он погибнет! В последний вечер перед атакой он рассказывал о доме, о своем брате, о школе и о девушке. Ты знаешь, что он еще не спал ни с одной женщиной?
— Вальтер? — Блондин не знал, улыбаться ли ему или притянуть губу к носу. И он сделал и то и другое. — Он? И ни разу? Это шутка, Петер!
— И вовсе нет. Я тоже смеялся, про износ от девушек, но он сам говорил. Без шуток.

Теперь блондин притянул к носу губу: «Странно, а может быть, и нет. Вальтер выглядел изумительно. У него на каждом пальце было бы по девушке. Ему не надо было прибегать к нечестным приемам. Ему достаточно было улыбнуться, и птичка прилетела бы сама. Слишком легко. Без всяких трудностей. Слишком порядочно? Слишком глупо? Или все дело в воспитании? Национальная политическая академия — все чисто. И акробатика в постели — честный мужчина и чистая женщина».

— Странно все это, — сказал он наконец. — Но я думаю, Петер, такого сорта у нас парни еще есть.

Он повернулся. За ним бежали Куно и Камбала. Тяжелый, грубый и мрачный один, длинный, неловкий и трезвомыслящий — другой. И тому и другому — восемнадцать-девятнадцать лет. Правее шли Пауль, Йонг и Зепп. Ни одному из них нет и двадцати. Когда они могли? Когда были пимпфами, школьниками? В восемнадцать — добровольно в армию. Когда? Скорее всего — в армии. Быть может, со шлюхой в Берлине? На нее солдатского жалованья не хватит. С подружкой во время отпуска на родину? Или на полигоне? Или здесь с какой-нибудь «маткой»? Слишком молоды для постели, но достаточно взрослые, чтобы подохнуть. А я? Ну, давай, попробуй. С начинающей, которая выглядит так же глупо, как и я. И в отпуске с солдатской женой — да и тогда скорее из-за жареной картошки.

— А он еще сказал, — Петер прервал его размышления, — «чем на самом деле была моя жизнь до сих пор? Ни профессии, ни свободы, ни дня без присмотра, никогда не делал и не мог делать то, что хотел, не говоря уже о собственных решениях. Только идеализм, и наше знамя ведет нас вперед! Имеет ли это смысл?»
— И снова вопрос, Петер, из тех, что были. Но все-таки один раз он решил!
— Да, добровольцем в «ЛАГе».
— Ерунда! Если тебя должно было достать, то достанет, даже если бы ты попал в армию спасения!
— Правильно, Эрнст! Но его последние слова были скорее от разочарования.
— А что он сказал? — спросил Блондин.

— «Наступит время, когда после меня останется дерьмо». — Блондин задумался над словами — есть ли такое знание?
— А когда я из-за сказанного на него напустился, он отмахнулся. Сказал: «Оставь. У моей матери еще четверо».
— Чепуха! — отбросил свои сомнения Блондин. — Перед атакой у каждого мандраж. Много говорят, много ожидают, один выбалтывает то, о чем многие думают, и…
— Я это уже когда-то слышал, Цыпленок! — проворчал Эрнст.
— Да, а потом из этого складывается второе лицо солдата-фронтовика. Написано в каждой книжке про войну. Неразрывно связано, как сосиска с горчицей. Или ты веришь в эту брехню?

Петер уставился прямо перед собой, серьезный, напряженный, с посеревшим лицом, и прошептал:

— Нет, Цыпленок, в это — нет.
— Рассредоточьтесь, вы, идиоты! — крикнул Ханс.

Блондин улыбнулся и обратился к Куно и Камбале:

— Это он вам!
— Сам ты такой! — ответил Камбала. — Когда вы друг другу морочите головы — это стратегия! А когда я хочу что-то вколотить в тыкву Куно, то я — идиот!
— Может быть, и я тоже? — проворчал Куно.
— Ты — нет, Куночка, — мы все, черт возьми, идиоты! Причем законченные!

«Главное, есть над чем посмеяться, — улыбнулся Блондин, — если бы мы этого не могли, то это был бы показатель морального состояния отделения. Меткое слово, но логичное, сверхлогичное, когда думают о том, что ругань, наконец, есть последнее, что остается бойцу. А когда и последнее уже не проходит, то плохо дело обстоит и с моралью, и с войсками».

Запахло нефтью и дымом.

 Горящий танк был русским Т-34. Ханс сказал что-то про 6-ю гвардейскую армию. Но теперь здесь было танковое кладбище. «И станет танк для нас стальной могилой…» А видел ли хоть раз этот поэт вот такую стальную могилу? «Поразит нас смертельная пуля, настигнет нас рок…» Смертельная пуля? Смертельная пуля — хорошо. Прямое попадание из противотанковой пушки! Голову водителя снесло напрочь, наводчика разорвало, куски мяса прилипли к броне, а сама коробка горит! Может быть, кому-то удалось выскочить, катался по земле, орал так, что душа вылетала через глотку, а нефть прожигала ему мясо до костей. «Настигнет злой рок!» Бог ты мой, а я ведь еще тоже подпевал! Громко и вдохновенно, от души! Разве можно петь такие слова? Не думая, не понимая, когда эти слова только на языке, а не в мозгу?
Записан

Elias Slater

  • Гость



А потом пошли они — контратака! Танки против танков, а между ними — гренадеры. Результат: кладбище танков. (Танковое сражение под Прохоровкой 11–13 июля 1943 г.)

Земля была серо-коричневой, твердой, высушенной солнцем, гладко отмытой дождем.

Они маршировали, и Блондин видел только свои ноги. Запыленные сапоги с заминами от ходьбы и круглыми носами. Над ними — серые шаровары, и равномерное движение левой — правой, левой — правой. Глаза перескакивают с левой ноги на правую и обратно, а между ними — твердая, как кость, земля. Перед ним — такие же монотонные шаги Эрнста. Рядом, как направляющий шнур, — отпечатавшийся след танковой гусеницы. Это была бы хорошая заставка для «Вохеншау». И у нижней кромки кадра попеременно появляются левый и правый грязные сапоги, снятые сверху. У верхней кромки — более мелкие, и соответствующие экрану, каблуки Эрнста, при подъеме сверкающие полукруглыми подковками. От правого нижнего угла экрана — вверх к середине, в сокращенной перспективе — след гусениц. Земля в движении — не резко. А в качестве музыкального сопровождения — только шум шагов. Жестких и тяжелых, раз-два, и скрип камней. Слегка приглушенно — выстрелы танковых пушек и пулеметные очереди. Никакого комментария, никаких победных фанфар, никакого специального сообщения. Только появляющиеся в ритме шагов титры: «5 июля 1943 г. Район Березова. 17 часов 28 минут».

Было жарко. Взгляд Блондина скользнул с подметок идущего впереди на пятнистые брюки и выше — на лопату, штык, сухарную сумку и остановился на фляге. Губы его горели. Он положил ладонь на чехол, почувствовал слабое бульканье и подумал: «Можно или надо еще подождать?», и пока в нерешительности взвешивал все «за» и «против», он услышал грохот артиллерии. Подметки Эрнста продолжали двигаться в том же темпе, и Блондин улыбнулся. При грохоте можно продолжать заниматься своим делом. Другое дело, если раскаты тихие и далекие или слышен тонкий приближающийся свист, тогда не остается ничего другого, как зарыться в землю. «Тренировка для ушей», — сказал Эрнст, когда Блондин, впервые услышав пролетающие над головой с тыла тяжелые снаряды, распластался на земле, в то время как «старики» спокойно продолжали идти дальше. Но при нарастающем свисте другие тут же ложились, а он хотел идти дальше. Хотел… Тогда его просто снесло с ног, но все, слава богу, хорошо закончилось. «Тренировка для ушей! Надо расслышать скорее шипение, а не вой! Реагировать инстинктом, а не разумом!»

Беспокоящий огонь русских накрыл практически всю округу. Послышались пулеметные очереди. Эрнст поправил шлем на голове и покосился направо. Роты сходили с танкового следа и отклонялись вправо. Блондин притянул верхнюю губу к носу и задумался: «Направление удара, как и раньше, остается прямым, а мы… Неужели там еще иваны? — И тут он услышал нарастающее шипение сверху, бросился на землю и прикрыл голову руками. — Минометы! Снова! Значит, снова оттачивать действия ваньки-встаньки». На пересеченной местности почти ничего не было видно. Он посмотрел правее, на «Тигры», которые шли немного позади. Они повернули башни. Сверкнул огонь. На бегу он увидел разрывы впереди себя, потом залег и наблюдал, как танки медленно двинулись дальше. Он повернул голову — Ханс махал автоматом. Кругом — слегка волнистая местность. Перед ним остановился Эрнст и прокричал:

— Вон там укрытие!

Блондин побежал длинными перебежками. Пули жужжали словно рой пчел. Он пробежал еще немного и спрыгнул в укрытие. Это была широкая траншея, выкопанная только наполовину. Эрнст ухмыльнулся:

— Ты уже здесь?

Блондин сидел на корточках, положив винтовку поперек колен, и хватал ртом воздух.

— Это должен был быть противотанковый ров, — услышал он голос Эрнста. — Здесь его не докопали, там дальше он значительно шире.
— Насрать на ров.
— Не на, а в ров, Цыпленок. Вряд ли поблизости есть лучшее укрытие. — Он помолчал и критически покачал головой. — Только когда иван начнет по ним стрелять, то он нас поимеет! Ты меня понял?

Он понял. Пауль стоя прислонился к стене рва и стрелял короткими очередями. Ханс побежал дальше, взмахом приказав идти за ним. Они пробежали мимо Петера, который так же, как и Пауль, стрелял, стоя во рву. В конце оборудованного противотанкового рва Эрнст присел на землю и буркнул с улыбкой:

— Перекур!

Когда к ним захотели присоединиться Камбала и Куно, он начал ругаться:

— Берите по сигарете и проваливайте, здесь слишком тесно!

Ханс вернулся.

— Слушайте сюда! Короткий привал, пока не подойдут танки. Потом — вон из мышеловки и со всеми чертями — по открытому полю.

Парни кивали и курили. Ханс сел и проверил свой пистолет-пулемет.

— Еще одна позиция? — спросил Эрнст.
— Нет, должно быть, отдельные отбившиеся отряды. Если мы это пройдем, — он указал головой в сторону русских, — вернемся снова на главное направление. — Он улыбнулся: — Наше преимущество в том, что мы уже не будем первыми.
— Будет ли спокойной ночь?
— Думаю, нет. Или иван начнет контратаковать, или нам придется идти маршем дальше. Должны идти дальше и задавать темп.

Громко и резко ударили танковые пушки.

— Пора! — Ханс встал и посмотрел из укрытия. — Вперед, господа!

Огонь обороняющихся был слабым. И когда «Тигры» ворвались на русскую запасную позицию, для русских осталось лишь две возможности — погибнуть на месте или смотаться. Сначала они попытались прорваться в тыл. Для этого им пришлось выскакивать из своих окопов. Пауль открыл огонь первым, потом пулеметы ударили и слева и справа, покосив убегавших людей. Но они продолжали попытки, а пулеметы срезали их в нескольких метрах от окопов. Когда гренадеры ворвались на позицию, первые русские пошли к ним навстречу с поднятыми руками.

Блондин внимательно следил. Стрелки-гвардейцы были крепкими парнями, некоторые без касок, коротко остриженные, со светлыми лбами и обожженными солнцем грязными лицами, как будто на лбах у них были белые повязки. С собой они несли раненых. Один обеими руками держался за живот. Между пальцами сочилась кровь. Он улыбнулся и кивнул Блондину. Блондин улыбнулся в ответ, вынул изо рта сигарету и сунул ее русскому в зубы. «Черт возьми, — подумал он при этом, глядя вслед стрелку-гвардейцу, — у него ранение в живот, тело распорото поперек, он зажимает рану руками, улыбается и курит! Что за парни!»

Эрнст склонился над стонущим офицером. Рядом стояли двое русских. Они принесли сюда раненого на плащ-палатке. Лица их были испуганно-озабоченными, и они пристально смотрели на раненого. Эрнст сложил у рта ладони рупором и закричал:

— Санитар!
— Куда его ранило, Эрнст?
— Спроси лучше, куда его не ранило!
— Кажется, его любили. — Блондин кивнул на обоих гвардейцев.
— Действительно, на редкость. Обычно они не слишком заботятся о своих начальниках.

Два санитара склонились над раненым.

— Что там с этим человеком? — В кругу вдруг оказался командир взвода, повернулся к Эрнсту и Блондину: — Нечего тут глазеть! Бегом к своему отделению!

Уже на бегу Блондин услышал, как он сказал:

— Перевяжите его. Эти два ивана могут отнести его на перевязочный пункт.
— К тому времени он уже умрет, — прошептал Эрнст.
— Да, если бы он был одним из нас. Но иваны выносливые! Ты видел того, раненного в живот?
— Держался отлично, даже и не подумаешь!

«Тигры» остановились. Люки были открыты. Экипажи сидели сверху. Некоторые стояли рядом и разговаривали. Один из танкистов угостил «Шокаколой». Блондин в ответ предложил ему «домашних» сигарет.

— Круто вы тут прошлись, — улыбнулся он. Шоколад был теплым и прилипал к пальцам.
— Мастера! — ответил парень в черной куртке. — Если бы не проламывать противотанковые рубежи, война была бы почти прогулкой.
— Сегодня утром было по-другому. Потеряли много?

Танкист кивнул. С башни донесся голос:

— А у вас? Наверняка еще хуже. Мы видели убитых перед дотами.

Блондин глянул вверх. Командир — оберштурмфюрер — был совсем мальчишкой со светлыми волосами. Специальный экземпляр германской расы для рейхсфюрера СС, но еще цыпленок, настоящая молодая затычка. Гладкая кожа, он выглядел свежевыбритым, не хватало только, чтобы от него пахло одеколоном. Только глаза. Глаза — старые. Рыцарский крест висел несколько косо. Рука, державшая сигарету, была тонкой, как у девушки.

— Ты давно уже в войсках?

«Что? Он обратился ко мне на „ты“? Так, само собой разумеется, и фамильярно. Как будто нет никаких орденов и званий? Этот, конечно же, не отдает приказ механику-водителю: „Роттенфюрер Шмитке! Заведите мотор и медленно езжайте!“ Он говорит: „Трогай, Генрих!“

— С Харькова, оберштурмфюрер!
— Наверное, вместе с ним? — женская ручка указала на Эрнста.
— Так точно, оберштурмфюрер! — „Откуда он узнал или сразу же приметил, как и почему двое подходят друг другу?“ — Но он еще дольше! С начала русской кампании! До этого я служил в батальоне охраны!

Командир танка озорно улыбнулся и, когда его окликнули с другого танка, слегка приподнял руку, небрежно помахал и сказал:

— Пока, мой дорогой, держи ушки на макушке. Еще будут паршивые дни.

У Блондина перехватило дыхание: „Пока, мой дорогой!“ Как педераст! „Хайль Гитлер“ ему тоже не подходит. Типичный гражданский. Мальчишка в форме, к тому же с Рыцарским крестом и старыми усталыми глазами».

— Цыпленок, ты что, с ним за одной партой сидел?
— За одной партой? Почему?
— А почему тогда «ты» и «пока, мой дорогой»?

Танкист, угостивший их шоколадом, рассмеялся:

— Среди наших старших так принято.

А подошедший роттенфюрер добавил:

— А этот со всеми на «ты».

Эрнст покачал головой и улыбнулся:

— Никакой дисциплины! Так войну никогда не выиграть!

Они рассмеялись.

— Эй, люди, идем дальше! — окликнул их Пауль.

Они кивнули танкистам, и уже на ходу Блондин сказал:

— Если вы нам будете нужны, мы вас позовем!

А Эрнст не смог сдержаться:

— Пока, мои дорогие!

Некоторое время продолжали идти, словно на прогулке. Потом перед ними снова открыли огонь, и они прислушались. «Тигры» проскрежетали мимо. Вперед выехали противотанковые пушки. Русская тяжелая артиллерия открыла беспокоящий огонь.

 Блондин шел за Эрнстом, замыкая отделение, медленно и механически жуя жесткий хлеб с тушенкой. «Из-за этих узлов сопротивления, — ругался про себя он, — мы все еще не можем прорвать оборону. Неужели эти проклятые оборонительные линии никогда не кончатся? Стоит только подумать, что дело сделано, что иван теперь побежит, вдруг — бум! Снова лежишь носом в дерьме перед новой позицией!»
Записан

Elias Slater

  • Гость

Ударили пушки «Тигров». Их неожиданный грохот испугал Блондина, и он поперхнулся куском хлеба. Разрывы участились. «Дерьмо! — прошептал он на бегу. — Опять тот же самый фейерверк!» Огонь обороняющихся усилился и превратился в непрерывный грохот. «Тигры» шли на полной скорости, а гренадеры продвигались за ними короткими перебежками. Блондин прыгнул в плоскую воронку. Он задыхался. Он тупо смотрел в землю и слушал, как колотится пульс. По лицу бежали ручьи пота. Руки были влажными. Тяжело он перевернулся на бок, подтянул ногу и приподнялся, упершись правой рукой. Он осторожно приподнял голову и выглянул из-за края воронки. Перед ним лежали три человека. Один из них кричал. Левее горел танк, над которым поднимались густые черные клубы дыма. Пушка свисала над правой гусеницей. Блондин окликнул людей:

— Эй, ползите сюда, сюда!

Один потащил раненого рывками, метр за метром. При каждом рывке раненый кричал. Третий остался лежать. Блондин посмотрел на повернутое к нему лицо — темное, обгорелое. Он приподнялся, схватил раненого и затащил его в воронку.

— А что с тем? — спросил он.

Сапер-штурман повернулся и хотел снова вылезти наверх. Блондин удержал его:

— Ему тяжело досталось?

Сапер хотел что-то сказать, губы его шевелились, но голоса не было, и он только кивал головой. Один солдат подбежал к неподвижно лежащему, лег рядом с ним, затащил его себе на спину, отполз в сторону и исчез в воронке. Это был кто-то из наших. Ханс?

— Оставайся тут с ним, пока не придут санитары, понял?

Блондин побежал к воронке, в которой исчез Ханс с раненым. Впалые щеки, расстегнутая маскировочная куртка, под ней — серый мундир, черная петлица со звездой унтершарфюрера, Железный крест I класса, «штурмовой значок», значок «За ранение», а ноги… «Как у Ханнеса, — подумал он, — тут никакие перевязочные пакеты не помогут».

— Оставим его лежать здесь, — сказал Ханс, разматывая следующий перевязочный пакет. — Санитары сейчас подойдут, приятель. Они отнесут тебя в тыл.

Он глянул на Блондина:

— Как там у нас наверху?
— Хорошо! Но они побежали дальше. Нам тоже пора!
— Нам пора, приятель! Счастливо!

Впалые щеки. Большие глаза. Разорванные ноги. Если его вовремя доставят в тыл — тогда ампутация. Может быть, лучше ему остаться лежать. Протезы, каталка, если… Если он вообще выживет!
Воронок становилось все больше. Гремели пулеметы, танковые пушки палили непрерывно!

Блондин бежал мимо горевшего «Тигра». В нескольких шагах от него лежал танкист — сожженный, скрюченный, только по рукам можно было узнать, что это было когда-то человеком. Блондин сглотнул и залег. «Проклятый стальной гроб. Мы еще можем увертываться от пуль, когда грохнет. Но они, сидя в своем ящике, не слышат ничего, кроме своего мотора. Едва ли что- то видят, а когда бабахнет, то вовремя выбраться могут лишь случайно. Нет, — он поежился, — лучше уж ходить пешком!»

Русские перенесли огонь дальше, в глубину.

Когда он побежал дальше, то увидел, что Пауль махнул рукой. Свистнули пули. Ложись! Отдышаться, встать, глаза закрыл, и вперед! Танковые пушки гремят, пулеметы строчат! «Лечь! Встать! Лечь! Встать! Как много это тренировалось, до проклятия! А сейчас я это делаю добровольно, автоматически, без кричащего командного голоса! Добровольно? Конечно, я бы сейчас с удовольствием остался бы лежать, добровольно. Но зачем же я встаю и бегу дальше? Лежи, идиот! Лежи…»



Он упал в нескольких метрах от Пауля, увидел небольшую кучку земли, на которой лежал пулемет, перевернулся на бок, достал лопатку и осторожно стал набрасывать землю перед головой. Когда его «кротовья кучка» была готова, он снова перевернулся на живот и довольно улыбнулся. Пауль что-то крикнул ему, но он не понял и переспросил:

— Что случилось?

Глаза склеивались от пота и грязи, и он потерся лицом о рукав.

— Зепп? Где?
— Слева от тебя. Слева! Видишь его?
— Да, он двигается. — «Проклятое дерьмо! Еще один. А под таким огнем ничего не сделаешь! Ждать. Можно только ждать». И ему показалось, что прошла вечность, прежде чем стал стихать огонь. Он приподнялся и крикнул Паулю:
— Я бегу к Зеппу!

И вот он его увидел. Зепп лежал на животе, руки — под грудью, ноги подтянуты, скрючены.

— Куда, Зепп? Куда тебе попало?

Зепп застонал.

— В живот? — Блондин залег рядом с ним и попробовал перевернуть его на бок. Руки Зеппа были в крови, веки плотно сжаты. Рот перекосился, верхняя губа задралась. Блондин слегка выпрямился, расстегнул на нем ремень, задрал маскировочную куртку и рубашку, стал ощупывать спину, от ребер к животу. Липкий, влажный горячий. Две раны. Выглядит, как сквозное ранение.
— Тебе повезло, Зепп!
— Что с ним? — Эрнст присел рядом на каблуки.
— Я думаю, сквозное ранение.

Эрнст немного приподнял стонущего и положил его на бок. Они наложили на раны пакеты и плотно их забинтовали.

— Лежи спокойно, Зепп. Санитары уже в пути.
— У тебя прекрасное «попадание домой», — рассмеялся Эрнст. — Лазарет, отпуск по ранению. Что тебе еще надо?

Зепп попытался улыбнуться.

— Зепп, если бы ты был Иваном, то побежал бы сам на перевязочный пункт, напевая при этом молодецкую песенку.
— Но я же не иван.
— Да, но сигаретку уже закуришь?
— Эрнст, мотоцикл! — крикнул Блондин и замахал руками: — Санитар! Санитар!

Мотоциклист развернулся, поднял руку и остановился.

— Ты видел санитаров?

Связной поднял очки и кивнул назад:

— У них сейчас «горячий сезон». Что, ваш приятель тяжело ранен?

Эрнст покачал головой:

— Ранен навылет. Самое большее, потом будет страдать от изжоги, если переест. Можешь его забрать с собой?

Мотоциклист снова надел очки.

— Возьму его на обратном пути, тут недолго! — И уехал.
— Тихо, как в церкви.

Тихо? Да, после такого фейерверка, может, и тихо. Наши танки сейчас у Иванов, поэтому у нас спокойно. Зепп, ты слышал? Мотоциклист на обратном пути возьмет тебя с собой.

— А мы уходим. — Эрнст сунул ему еще одну сигарету за ухо. — Поправляйся и дома не слишком усердствуй!

Они помахали ему руками, Зепп улыбнулся и слабо поднял руку.

Эрнст и Блондин потихоньку пошли вперед. Танки прекратили огонь и поехали по позиции. Вовсю трещали пулеметы. Слышались разрывы ручных противопехотных и противотанковых гранат. Перед первой линией окопов они нагнали свое отделение.

Камбала испуганно остановился и что-то рассматривал. Вокруг лежали убитые немцы.

— Пошли дальше, Камбала! — Блондин подхватил берлинца под руку.
— Нечего тут смотреть. Здесь кто-то из 3-го батальона. Нам снова повезло.

Он обошел кучу человеческих тел, споткнулся о каску и выругался. Вокруг лежали коробки с пулеметными лентами, винтовки, автоматы и кругом — мертвые: разорванные на куски, изрешеченные, раздавленные танковыми гусеницами. Стоял отвратительный смрад. Запах прилипал к языку и плотно обволакивал нёбо. Они пробежали мимо подбитого Т-34. Одна из его гусениц свисала со стенки окопа, словно огромная змеиная кожа. Рядом сидел, сжавшись, мертвый русский офицер. Перед ним на спине лежал убитый немец, наполовину приподняв руки, словно собираясь сдаваться. Двое русских наполовину свешивались с бруствера. Камбала снова остановился и приподнял свесившуюся на грудь каску офицера.

— Боже мой! У него лица нет!
— Если бы у него было все на месте, то он бы не был убитым, ты, дурак!

Куно кивнул, а Эрнст с чувством превосходства посмеялся над замолчавшим наконец Камбалой.

Раздался взрыв, и стена траншеи обвалилась. Эрнст выругался, стряхивая комья земли с шеи. Ханс побежал вперед, крикнув:

— Они стреляют по своим позициям! Берите ноги в руки и пошевеливайтесь!

Они побежали сквозь взрывы. Услышав нарастающее шипение, бросались на землю, ждали разрыва и бросались дальше, напряженно ожидая подлета следующего снаряда. Эрнст показал на подорванный дот. Перед ним лежали мертвые саперы. Земля была выжжена дочерна. Запах стоял ужасный.

— Огнеметы! — с трудом переводя дух сказал Эрнст. — Кошмар, правда?

Свистящее шипение — взрыв! Земля взлетела к небу! Она еще не успела опасть, как рядом поднялся следующий фонтан. Снаряды падали непрерывно.

— Смотри, Цыпленок!

Карли, парень из управления взвода, его знали все. По профессии он был весельчак и эксперт в анекдотах. Теперь лицо у него было бледное как мел, зубы его стучали, кусая растрескавшиеся губы. Эрнст упал, буквально зарылся в землю и рукой вдавил каску Блондина.

— Ниже, Цыпленок!

Своим неизменным баварским ножом, который он постоянно носил за голенищем, он осторожно разрезал маскировочную куртку Карли на плече и предплечье. Тот дернулся и закричал.

— Осколок. Предплечье и ребра! У тебя есть еще пакеты? — Эрнст перевязывал крепко и быстро. Ватные пакеты еще быстрее пропитывались кровью. Они услышали только первое шипение и разрыв, последовавшие слились в сплошной грохот, забрасывая траншею кучами земли. Они вжались в стену траншеи, слыша только этот нестерпимый постоянный грохот. Блондин закрыл глаза. Пахло сожженной нефтью землей. Его ноги упирались в обугленный труп. «Вонь, огонь, проклятые нервы, жара, ожидание! И это ожидание — хуже всего! Ждать, слушать, ничего не делать, не видеть, только слушать, нюхать и ждать! Беспомощно ждать и надеяться, что не попадет туда, где сидишь!» Он захотел отвлечься и начал лихорадочно вспоминать книги и фильмы об артиллерийских обстрелах времен Первой мировой войны. «Тогда они часто целыми днями сидели в своих укрытиях, ждали и надеялись. Кто-то сходил с ума, кто-то доходил до того, что уже ничего не слышал и не соображал, а другой уже даже мечтал об избавительном прямом попадании». Но его мысли не помогали. При каждом нарастающем свисте он крепко прижимал голову к стене окопа, поднимал выше плечи и сильнее поджимал ноги к туловищу. После каждого разрыва он снова приподнимал голову, расслаблял плечи и ноги. Это было постоянное чередование напряжения и расслабления. Но через некоторое время осталось только напряжение. А огонь продолжался, словно гроза с непрерывными ударами грома, только более пронзительными и душераздирающими. Огонь вдруг усилился еще больше!

 Проснулась немецкая артиллерия!
Записан

Elias Slater

  • Гость

«Наконец-то, — подумал Цыпленок и попробовал подтянуть верхнюю губу к носу, — наконец-то!» Вой реактивных минометов проник в его мозг, и он даже попытался улыбнуться.

Огненный ураган бушевал во всю силу!

Летели комья земли, свистели осколки. Труп сожженного русского и сапоги Блондина почти засыпало. Со стены траншеи осыпалась земля. Покрытый грязью стальной шлем приблизился. Лицо под ним словно припорошено серой пудрой. Такая же грязная рука, и белая сигарета, и хриплый голос:

— Покурить не хочешь?

«Ну и мужик этот Эрнст! Что за нервы! В этом аду он думает о курении! Но он правильно делает. Курение успокаивает. Или это только понимание, что надо что-то делать?» Блондин кашлянул. Губы распухли, язык прилип, нёбо саднит. Снова дождь камней и грязи. Они сидят лицом к лицу, и Эрнст ухмыляется, выпускает дым сквозь зубы. Поднимается рука с флягой, и Блондин снова притягивает верхнюю губу. «Я ведь тоже хочу пить, конечно!» И он снимает свою флягу, тоже поднимает ее, провозглашает: «Прозт!»[13], и оба улыбаются. Когда раздается очередной взрыв, они поворачивают головы и прижимают лица к стене траншеи. Когда душ из грязи прекращается, они снова поворачиваются друг к другу, смотрят друг на друга, отпивают по глотку и пытаются улыбнуться. И ожидание становится уже не таким тяжелым, даже напряженное вслушивание, запах и невозможность что-либо делать.

Под обстрелом

Но они были уже не одни. В траншее прошло движение. Блондин глянул за плечо. Два санитара тащили плащ-палатку, из которой свешивались две ноги в сапогах с высокими голенищами. Должно быть, старший офицер. Стена траншеи перед санитарами взлетела пыльным столбом и обвалилась. Когда пыль немного осела, санитары спокойно двинулись дальше. Они подошли ближе. «Карли! Бог ты мой! Карли…» И он крикнул Эрнсту:

— Эрнст, Карли!

Там, где лежал раненый, был холмик осыпавшейся земли. Они подползли и стали копать саперными лопатками, пока не показался кусок маскировочной куртки, потом — предплечье, плечо, шея, грязь и разорванное мясо. Нижней челюсти не было. Эрнст высыпал полную лопату на кровавое месиво, опять прислонился к стенке окопа и от отчаяния начал втыкать лезвие лопаты в дно окопа. Удар за ударом в одном и том же ритме. Блондин смотрел на него некоторое время, потом положил руку на кулак своего друга и покачал головой.

Санитары забирались на кучу земли. Свисавшие из плащ-палатки сапоги тащились по грязи. Снова раздался взрыв. Шедший позади санитар свалился на колени. Палатка упала в грязь. Второй санитар одним прыжком оказался рядом с упавшим, повернулся, вытянул плащ-палатку вверх и снова опустил ее, взял раненого товарища на закорки и тяжелыми шагами побежал дальше. Еще один взрыв обрушил на них потоки земли. Блондин закрыл глаза: «Черт возьми!..» Санитары, словно тени, исчезли за поворотом траншеи. «Ну и нервы у них, мой дорогой! Боже мой, и зачем? Если бы они немного подождали, может быть, и офицер еще был бы жив, и приятель не был бы ранен. Может быть…»

Огонь понемногу стал стихать. Блондин напряженно прислушивался. Да, огонь стал слабее, по крайней мере русский, потому что немецкие батареи продолжали выбрасывать в небо реактивные снаряды.

— Кого они несли?

Блондин пробежал несколько метров до брошенной плащ-палатки. Глянул под нее и побежал назад. Эрнст прикурил две новые сигареты. Он ничего не спросил. Они сидели, курили и слушали взрывы снарядов, падавших вокруг. Эрнст отряхнул маскировочную куртку и брюки, повесил автомат на шею.

— Кто-то из знакомых, Цыпленок?
— Нет, какой-то гауптштурмфюрер, я его не знаю.

Они собрались вместе. Ханс был доволен. Все были на месте.

Быстро стемнело.

Роты шли через глубоко эшелонированную позицию, оборудованную дотами, извиваясь длинной колонной. Горящие танки освещали разрушенные доты, наполовину засыпанные ходы сообщения, разорванные трупы. Перед районом противотанковой обороны дымили подбитые «Тигры» и штурмовые орудия. Перед дотами лежали убитые, в основном — немцы. Узкая полоска неба еще светилась глубоким темно-бордовым цветом.

Но вечер почти не принес прохлады.

Слева продолжали греметь танковые пушки. Эрнст проворчал:

— И ночью покоя нет!

Никто не ответил. В тыл проходили раненые, устало, медленно, тяжело. Блондин удивился, что не видит пленных, и спросил повстречавшегося раненого. Тот, кусая губы, буркнул невнятно:

— Они предпочитают лучше сдохнуть.

В последней линии траншей сидели и лежали солдаты 3-й роты. Неспособные идти раненые дожидались машин с продовольствием и боеприпасами, которые ночью на обратном пути должны были забрать их в тыл. Танки стояли темными скоплениями и ждали горючего. Гренадеры пересекли окопы и вышли на открытую местность. Брякали котелки, футляры противогазов скребли о лопатки. Никто не разговаривал.

Ночь была жаркая и душная, как и день. Все были потные.

— Окопаться!

Ханс руководил своими людьми, распределял посты.

— Мы должны охранять танки, пока они не заправятся. Потом отправимся дальше!

Эрнст нарезал хлеб толстыми кусками, клал на них куски тушенки и раздавал товарищам. Вторую банку тушенки он приготовил к использованию и держал носками сапог. Они молча жевали, понемногу отпивая из фляг, и смотрели на языки нефтяного пламени.

— Склад горючего. Такие горят часами.
— И воняют.
— Зато что-то можно увидеть.
— Да, если они пойдут в атаку, то будет даже хорошо.
— И не думай об этом.
— Почему?
— Слишком много было ударов по ним. Они так быстро не восстанавливаются.

Эрнст наелся и стал раздавать сигареты. Блондин сделал последний глоток, прополоскал горло, перевернул флягу и сказал:

— Всё. Когда же подвезут снабжение? — Он напряженно пытался держать глаза открытыми. Он устал как собака, голова его стала клониться и клонилась до тех пор, пока шлем не стукнул по рукам, лежавшим на коленях.

Эрнст улыбнулся, поднял выпавшую изо рта у Блондина сигарету, загасил ее и сунул своему другу за ухо.

Вальтер Вайследер

Их оставалось восемь. Ханс, длинный командир отделения, — старший. Если принимать во внимание срок его службы, то для своего отделения он был Мафусаилом. Когда он стоял на посту у рейхсканцелярии, остальные еще прижимали свои сопливые носы к витринам магазинов игрушек, чтобы высматривать там железную дорогу или замок с рыцарями, посасывая леденцы. Для молодых Ханс был воплощением «ЛАГа». Любое сравнение с ним завершалось комплексом неполноценности. Но оставим это. Впрочем, кое-что удивляло их. Что-то не соответствовало Длинному. Хотя вся его грудь была увешана орденами, а на рукаве не было места для нашивок за подбитые танки, в его петлице поблескивала всего одна звездочка, и то слишком матовым блеском. Эта бедная, одинокая звездочка раздражала их, и уже очень давно. Ее было мало, по их мнению, слишком мало. И когда они сравнивали своего командира отделения с офицерами, то они выглядели блеклыми на его фоне, если не сказать ничтожными. Эрнст сказал как-то, что Длинный не может ехать на родину ни со своими начальниками, ни с подчиненными. Как типичная «фронтовая свинья», он не найдет, что делать в чуждых ему неписаных и писаных законах вне фронта. И поэтому свое дальнейшее продвижение по службе откладывает, в общем-то, он сам. Это невезение для Длинного — счастье для отделения, для Пауля и Йонга — близнецов, для Петера, у которого с момента смерти Вальтеpa пропало прикрытие, для Камбалы и его прилежного слушателя Куно, и для Эрнста — как всегда равнодушного, спокойного и сытого, и для Блондина.

 Дори, этого маятника, болтающегося между фронтом и тылом, они увидели только ночью. Его ждали как Деда Мороза, потому что он вез не только боеприпасы, а прежде всего продовольствие. И кроме того, он всегда знал последние новости. Быть может, «поломка» будет у него на обратном пути. Хотя шпис смотрел на это по-другому, но старшине виднее!

_______________________________________________

[12]  «Рач-бум» — так немецкие солдаты прозвали советскую 76-мм дивизионную пушку. — Прим. пер.
     
[13]  Прозт! — «На здоровье!» (нем.) — Прим. пер.
Записан

Elias Slater

  • Гость

День пятый


6 июля 1943 года


Его разбудил лязг танковых гусениц. Он глянул на часы: почти полночь. Эрнст сунул ему под нос зажигалку и улыбнулся:

— Возьми за ухом.
— За ухом? Что за ухом? — удивленно спросил Блондин. Эрнст вытянул у него из-за уха окурок и вставил его Блондину в губы.
— Можешь дымить один?

Мимо проезжали «Тигры». Блондин скривил лицо. Всякий раз, когда он слышал мерзкое скрежетание и лязганье гусениц, у него мурашки пробегали по телу со спины, через темя на затылок. Кожа съеживалась, и он становился словно собака, у которой шерсть встала дыбом, но не от злобы, а от страха. Затарахтел мотоцикл с коляской. И голос позвал:

— Эй, вы, сони! Приехало бюро добрых услуг!
— Да это Дори! — Эрнст вскочил и закричал в ответ:
— Дори! Мы здесь!

Мотоцикл снова затарахтел, подъехал ближе и остановился. Тень соскользнула с сиденья и подняла очки на каску.

— И как ты сразу нас нашел, Дори? И без поломок! Что скажешь по этому поводу, Цыпленок?
— Просто мастерство, Эрнст, а может, и что-то другое?
— Случай, — улыбнулся мюнхенец. — Просто случай.
— На самом деле так, — проворчал Дори.
— Что на самом деле?
— Точно так, как мне сказали из третьей, что наш отряд лежит перед танками и что два невероятных придурка — там же. — Дори улыбнулся: — Описания личностей лучше и быть не могли.

Остановились вездеходы «Штейр». К ним побежали солдаты. Загремели котелки. Возбужденный шум приглушенных голосов.

— Боеприпасы и жратва доставлены, — сказал Дори, показав на темные силуэты машин.
— И это ты говоришь только сейчас? — разозлился Блондин и собрался бежать к машинам. Эрнст удержал его:
— Цыпленок, дай Дори сигарету «с родины».
— Да, но… — Он прикурил сигарету. Эрнст сел на сиденье водителя задом наперед, а Блондин прислонился к заднему сиденью. Дори зарылся в коляске и достал оттуда, наконец, и поставил на землю две коробки с пулеметными лентами, а рядом положил несколько дисков к русским автоматам.
— Снабжение для Пауля и Петера.

За ними последовали две буханки хлеба и две банки тушенки.

— Специальный рацион из твоей бельевой сумки, Эрнст.

Два котелка — у Эрнста загорелись голодные глаза, и он облизнул губы. И снова непередаваемый голос Дори:

— Жирный гуляш для господ!

Он осторожно приподнял из коляски термос и прошептал:

— Чай, господа. К сожалению, термос не полный, хотелось бы заметить. А теперь — сюрприз! Смотрите, вы, стоптанные сапоги, что привез для вас дядя Дори! — Он вытянул руки перед Эрнстом и Блондином с лимонами на ладонях. Когда оба снова обрели дар речи, Блондин хлопнул Эрнста по плечу и рассмеялся:
— Дори конкурирует с тобой! Смотри, он еще превзойдет тебя!

Эрнст кивнул, покачал головой, как лунатик, и прошептал:

— Такого, дорогой мой, я от Дори не ожидал! — При этом он не забыл переложить консервы в свой футляр от противогаза.

Сначала они наполнили свои фляги, порезали лимоны и осторожно протолкнули их через горлышко, потом отпили по большому глотку, снова наполнили фляги и тщательно завернули крышки. Потом они мелко нарезали хлеб и насыпали его в котелки. Дори окликнул Камбалу и, когда берлинец наконец подошел, шикнул на него:

— Бери термос с чаем и раздай напиток. Если бы подошел пораньше, то эти, — он кивнул на Эрнста и Блондина, — столько бы не выпили.

Он прикурил сигарету «с родины» и стал внимательно смотреть, как Эрнст с Блондином уничтожали гуляш.

— После долгой прогулки на свежем воздухе так поесть особенно вкусно, — прочавкал Эрнст.

А Блондин рассмеялся:

— Лучше, чем в Белгороде, не так ли?

Эрнст пропустил шутку мимо ушей и обратился к Дори:

— Может, съешь чего?
— Нет, — усмехнулся тот. — Я уже сыт. А теперь — освободите место. Мне еще надо к ротному. Возить продовольствие — это моя частная инициатива.

Он подошел к мотоциклу, нехотя сел за руль и завел мотор.

— Сейчас же вернусь обратно.

Эрнст вымазал насаженным на кончик ножа куском хлеба соус от гуляша со дна своего котелка, прищелкнул языком и удовлетворенно рыгнул. Блондин продолжал спокойно есть дальше. «Что за обжора! С такой обезьяньей скоростью очистил полный котелок гуляша, да еще полбуханки хлеба!» Он улыбнулся, дочиста облизал свою ложку и сунул ее в сухарную сумку.

— Эрнст, можешь доесть мое? Я наелся до отвала.
— Хм? Пока ты не выбросил?

Блондин закурил: «Я же совсем забыл, надо было еще в полдень это сделать!» Он расстегнулся, достал из сухарной сумки серую оберточную бумагу, оставшуюся от пирога, и присел на корточки.

— Свободное время, можешь как раз здесь и посра…

Эрнст отставил котелки в сторону, продолжая ругаться про себя. Блондин с облегчением улыбнулся, засыпал полной лопаткой земли свое облегчение, снова застегнулся, прицепил лопатку к ремню, как раз на животе, и сказал:

— Теперь опять хочется пить.
— Еще бы! Пожрать, выпить и наложить большую кучу на поле! Может, тебе еще чего-нибудь?

Дори примчался обратно и крикнул:

— Все ясно?

Мимо проезжали бронетранспортеры.

— А что новенького, Дори?
— Сверни-ка мне, Эрнст, штучку, нашему Цыпленку в активе еще понадобятся. Значит, так, мы прорвались, так, по крайней мере, говорят. И так на пятнадцати километрах по фронту, все русские позиции начисто взломаны.
— Только тебе понравилось.
— Знаешь, Эрнст, да. Все шло без меня.
— Пятнадцать километров, — промолвил Блондин и почесал подбородок. — Это настоящая дыра.
— Огромная дыра!

Огневая позиция. Июль 1943 г.

— «Рейх» и «Мертвые головы» тоже проскочили. Тяжелее всего пришлось «Великой Германии».
— Это благодаря их новым танкам.
— А потери, Дори?
— Очень большие. Особенно у передовых рот.

Блондин почувствовал комок в горле, поперхнулся и откашлялся.

— А что дальше?

Дори глубоко затянулся, с наслаждением затянул дым через верхнюю губу в нос, задержал его, а потом выпустил.

— Танки и штурмовые орудия полным ходом идут на Обоянь. Мы бежим следом. А что танки оставили позади себя или не заметили — ну, да вы уже знаете. Иваны, пропустившие танки, назад отходить не могут, но и в плен особо уже не сдаются.
— Значит, теперь пойдем легче.
— Да, — кивнул Дори. — Но до тех пор, пока иван не подтянет резервы. Тогда вам снова придется туго.
— Почему?
 — «Почему?», — передразнил Эрнст Блондина. — Не выставляй себя глупее, чем ты и так уже есть, Цыпленок! Надо топать, а если повезет — ехать, пока русские не подтянули резервов. Где они их держат — я не знаю. Но когда они окажутся здесь, то их начнут колотить танки, а мы займемся пехотой. Приблизительно так будет, Цыпленок?
Записан

Elias Slater

  • Гость

— Точно так. Кроме того, перед вами еще находится пара дрянных районов обороны, противотанковый ров и железнодорожная линия и…
— Ничего себе? И больше ничего?
— И Обоянь!
— Не могу больше слышать этого дрянного названия!
— Тогда я скажу: излучина Псела, — пошутил Дори.
— Что это еще за ерунда?
— То же самое, Эрнст. Первое — название места, второе — ландшафта. Должно быть, прекрасные места с равнинной речкой Псел. Ну ладно, шутки в сторону, я поехал. Возьму еще с собой двух раненых. Счастливо!

Он завел мотор, два раза повернул ручку газа.

— Пока! Вам привезти чего-нибудь особенного?
— Отпускной билет!

Они рассмеялись, Дори помахал рукой, включил передачу, дал газ и так круто развернул мотоцикл, что колесо коляски оторвалось от земли.

— Видел бы это его друг — техник!
— Ему такое совсем не надо. Дори и так каждый раз нарывается на разнос!
— Две странные птички.
— Они нужны друг другу. Один без другого — только полпорции.

Они потащились к отделению. Эрнст бросил две коробки с пулеметными лентами на землю:

— Для Петера и Пауля от Дори!

Ханс посмотрел на них и сказал:

— Можешь их сразу помочь нести.

Они снаряжали ленты, а Эрнст ругался на Дори и на портящий настроение груз патронов. Все рассмеялись.

Ночь была теплой.

Роты двинулись вперед.

Эрнст и Блондин шагали друг за другом. Слева от них — Камбала, Куно и Петер. Справа — Пауль и Йонг. Во главе — Длинный Ханс. Все они были в шароварах с напуском. Преимущество — пыль не так быстро набивается в сапоги. Единственный консерватор — Ханс. На нем — суконные брюки, по дедовскому обычаю заправленные в голенища со складкой спереди. У него необычайно длинные ноги, а из-за короткой маскировочной куртки они кажутся еще длиннее. Полная противоположность ему — Камбала. У него длинная маскировочная куртка свисает почти до колен, как полупальто. Блондин улыбнулся: «Как длинный сюртук в вермахте, так называемый сюртук „в память о кайзере Вильгельме“, также прозванный „курткой от несчастных случаев“, „защищающей колени от солнечных ожогов“!» Куно то и дело оборачивался. Опять они спорили. Петер не встревал.

«Неужели он снова идет с перекошенным лицом, серьезный, мрачный, тупо смотрит перед собой и думает о Вальтере? Пауль и Йонг идут в том же ритме, стабильно. Одного роста, одной комплекции, одно целое. Их объединяет их пулемет. Да… А Эрнст и я? Эрнст снова топает как индеец. Единственный с непокрытой головой. Всклокоченные волосы слиплись от пота. О чем думает? О жратве? О Мюнхене? О бокале холодного пшеничного пива? Пить ему всегда хочется. В крайнем случае, он даже пьет чай с лимоном. Скучно идти вот так, но все же лучше, чем бежать на позицию с дотами. К жаре постепенно привыкаешь. Жажда тоже переносима. Если, конечно, не думать сразу о пиве и о тенистом пивном садике».

— Эй, Цыпленок!
— Что?
— Ведь ты же знал Вальтера лучше, чем кто-либо из нас?
— Может быть. Во время рекрутчины и в батальоне охраны я жил с ним в одном помещении. Часто вместе проводили время. Вместе учились на саперных курсах в Шпреенхагене. На съемках фильма в Бабельсберге. Во время кампании по сбору зимней помощи перед дворцом УФА. Вальтер справа — я слева. Посредине — Сара Линдер! Что это ты сейчас вспомнил о Вальтере?

— Не знаю. Видел, как он погиб. Так дома представляют себе геройскую смерть. Во время атаки удар в «тыкву» — и все… К сожалению, Цыпленок, не каждому дано такое счастье. Большинство подыхает в муках!
— А к чему твой вопрос о Вальтере?
— Да, мой Цыпленок, вот в чем дело. Вальтер был для меня типичным представителем подрастающего поколения. Я думаю, как снаружи, так и изнутри. Для него все было определено. Из многодетной семьи — в национально-политическую академию. Чистый, понимаешь, что я подразумеваю? Порядочный во всем. Чтобы не звучало напыщенно, я бы сказал — чистый. Чистый в своих мыслях и идеях. Чистый и ясный в своем поведении и убеждениях. Подрастающее поколение, Цыпленок! Элита — не из реторты, а из смолы! И все же он был здесь? Да, и именно в него, блестящего чистого и порядочного парня попало. Рядом с ним бежало полно всякой малышни, но нет. Попало именно в него. Разве это справедливо?
— Сейчас ты занимаешься тем, в чем упрекаешь меня, когда говоришь «задумался, Цыпленок?». «Задумался, Эрнст?» Ты же знаешь старую поговорку: первыми гибнут лучшие — остается дерьмо.

Эрнст улыбнулся и вытер пот с лица:

— В соответствии с этим я должен остаться, так?
— Чепуха! Это не имелось в виду!
— И все же я умру в постели. Я это знаю.
— А от чего, ясновидящий ты наш?
— От того, что сильно обожрусь и упьюсь пшеничным пивом.
— А я? Про меня ты тоже знаешь?
— Это нетрудно. Умрешь во время спора. Скорее всего, задохнешься, потому что часто будешь втягивать лужи в ноздри.

Они рассмеялись. Наконец, Блондин сказал:

— Странно, Эрнст. Знаешь, что я хотел бы знать? — А когда Эрнст не ответил, продолжил: — Знать, как будет после войны. Представь, война прошла, а мы бы встретились через пять или десять лет после нее.
— Думаю, ты хочешь стать учителем. Тогда все ясно. Ты будешь в гимназии. — Он покачал головой и поправился: — Да, в национально-политической академии, естественно. Будешь женат, с детьми, мальчиком и девочкой, как предписано, будешь ругаться на налоги и на тещу и первого числа каждого месяца будешь получать свою монету.
— А ты женишься на дочери хозяина пивоваренного завода и будешь жить за счет ее собственности.
— Лучше за счет пива.

Блондин стал серьезным:

— Без шуток. Ты думаешь, что мы, наше обстрелянное поколение, вообще сможем жить нормальной гражданской жизнью?

Эрнст задумался и почесал нос.

— Думаю, да. Хотя сейчас я себе этого не могу представить. Сначала нам будет чего-то не хватать. Бравых начальников, снарядов, грязи, искусственного меда и, например: начальники есть везде, и бравые есть в гражданской жизни. В сомнительных случаях устройство привычного разноса возьмет на себя жена.

Сара Линдер. В октябре 1942 года я и Вальтер Вайследер стояли рядом с ней, когда она собирала зимнюю помощь на Потсдамерплац

Он прервался и задумался. Возникли проблемы, потому что он перешел с диалекта на хохдойч:

— Эта свинская война в нас что-то сломала. Где-то у нас контачит. Хотя перегоревшие предохранители можно заменить, поврежденные проводники остаются. И это есть, а может быть, и будет нашей болезнью. Сувенир, Цыпленок! Эти помехи дальше мы будем тащить за собой всю жизнь. Лучший пример дает Первая мировая война. Когда они тогда пришли с нее домой, у них был тот же дефект. Не умеют ничего, кроме как стрелять и убивать. Что им делать? Идти во фрайкор. В этом они знали толк — стрелять и убивать. В рейхе было немногим лучше — солдаты с обеих сторон. С одной — вечные ландскнехты, с другой — те, которым игры в войну и солдатиков до смерти надоели. Объединения верных родине и не имеющих родины.

— Коммунисты?
 — Не все. Большинство — социалисты. В конечном итоге все пришло к тому же, а именно — к взаимному проламыванию черепов. Больше всего повезло, может быть, тем, кого приняли в рейхсвер. Они были тем, что сейчас называется «запасные части в глубоком тылу». Кроме того, они были внепартийные, то есть государство в государстве. По моему мнению, верные кайзеру тугодумы.
Записан

Elias Slater

  • Гость

— Да и время не особенно хорошее.

— Ты еще говоришь! Война проиграна, работы нет, жрать нечего, инфляция — что еще оставалось делать, кроме как ругаться и драться? В основном было две партии — верная кайзеру, мечтавшая о довоенном времени, и другая, которая хотела нового, лучшего будущего. Консервативная и революционная. Ты видишь между ними компромисс?
— Нет, но он был. Меня интересует наше будущее. В восемнадцать-двадцать лет внутренне мы уже никуда не годимся. Выйдем ли мы когда-нибудь из серых тряпок?
— Ты — совершенно определенно — нет, — улыбнулся мюнхенец. — Учителем придешь в национальную политическую академию. Там всегда будешь носить форму. Школьный советник Цыпленок в коричневом, и повязка со свастикой на рукаве. По совместительству — офицер резерва Лейбштандарта. Должна быть традиция! Может, станешь даже директором школы. В Обоя- ни, например!

Он рассмеялся над своей шуткой, громко хлопнув Блондина ладонью по каске.

— Замечательные времена! Вот в чем штука! Директор Цыпленок в Обояни. И тогда будешь рассказывать своим детям, как ты туда пришел и о большой битве под Курском. На улице будет идти снег, вы сидите у камина. На стене висит твой стальной шлем и шпага «ЛАГ». И в пятницу вечером ты будешь пить мюнхенское пиво. А когда нечего будет рассказывать — будешь выдумывать. — Он продолжал хохотать.
— Прекрати, старый фантазер!
— И раз в год будет отпуск. Тогда ты сможешь съездить домой в рейх. Посмотришь на часовых у рейхсканцелярии и подумаешь: «Все не так, как было в мои времена!»

Постепенно приступы смеха у друга стали действовать Блондину на нервы, и он вскипел:

— Откуда только можно почерпнуть столько глупости!
— Глупости? — Эрнст вдруг стал совершенно серьезным. — Ты действительно думаешь, что я говорю глупости? Все же ты еще очень наивен, Цыпленок! Если мы выиграем войну, то нас откомандируют сюда или на Ледовитый океан, а может быть, и в Сахару. Там будешь служить апостолом. Прививать культуру местным жителям. Дома, в рейхе, будут сидеть те же бонзы, которые уже сегодня удерживают свои позиции до последнего человека. В Берлине по Курфюрстендам будут прохаживаться специалисты по тепленьким местечкам. Ты будешь прогуливаться по Обояни. Я буду приезжать к тебе в гости на годовщины ее освобождения.

Блондин притянул верхнюю губу к носу.

— Странно, с этой стороны я историю еще не рассматривал. Если смотреть на вещи так, как ты, то мое будущее кажется обеспеченным. Апостол культуры в Обояни. Отправят для обновления и расширения идеологического курса в рейх. Там меня введут в курс нового положения вещей, я буду перепроверен разбирающимся в тонкостях коричневым человеком, правильно ли я все излагаю. К двадцать пятой годовщине службы будет приглашение на имперский партийный съезд. Моя дочь станет руководительницей Союза немецких девушек в Обояни, а потом перейдет в Союз немецких женщин, а мой сын, который…

— Который будет служит в «ЛАГе», потому что он такой же тупой, как и ты.
— Черт возьми, Эрнст, от твоих перспектив тошнит. А если мы проиграем войну?
— Тогда ты все равно будешь в Обояни. В качестве иностранного рабочего в каменоломне!

Они продолжали идти в ногу, курить, делиться своими мыслями и потеть.

Местность была холмистая. Земля сухая и растрескавшаяся, сухая трава, низкий кустарник и редкие заросли орешника. Ничего прочного, ничего привлекательного. Никакого контраста. Ландшафт был мягким и почти скучным. Отличался только левый фланг. Там были крутые холмы, сверкал огонь и колотили танковые пушки. Там вдруг проснулась немецкая артиллерия и прокатилась по всему горизонту.

Мимо проезжали связные-мотоциклисты. Один из них остановился далеко впереди командира роты, развернулся, поехал назад и что-то крикнул гренадерам. Эрнст махнул рукой. Мотоциклист затормозил и остановился.

— Хотел только попросить сигарету.
— И ты не смог стрельнуть у командира роты? И он тебя ни одной не угостил?

Дори рассмеялся и начал отряхивать рукава и грудь. От него пошла пыль. И Эрнст ругался, пока скручивал ему сигарету.

— Может быть, пыль тебе вкуснее?
— Ханс зовет, — Блондин толкнул мюнхенца в спину, — мы должны идти дальше!
— Беги, Цыпленок, — сказал Эрнст и повернулся к Дори: — И что говорится в твоем специальном сообщении?
— Иван снова занял оборону. Район обороны называется Грезное или что-то в этом роде. «Рейх» попал под сильный обстрел!

— А что будет у нас? Хорошо, что мы не впереди.
— Ты думаешь, Эрнст. Сначала марафонский бег, потом — поворот налево и участие в маленькой битве на окружение. Усек?
— А, черт побери! Когда же перед нами все успокоится?

Дори поправил очки, небрежно поднял руку в немецком приветствии и, уезжая, крикнул:

— Удовольствия вам в драке!

На ходу Эрнст кивнул на правый фланг и проворчал:

— Сейчас там все только начинается!

Блондин промолчал, подумав только: «Главное, что у нас пока тихо». Он пытался приспособить дыхание к ускоренному темпу марша. Они почти бежали, задыхаясь, слыша канонаду, и удивлялись тому, что как раз на их участке царила воскресная тишина.

Но уже через два часа удивляться им было нечему.

Через два часа застрочили пулеметы, загремели пушки «Тигров» и захлопали противотанковые пушки.

Через два часа русские гвардейские стрелки побежали под фланкирующий огонь головных рот «Лейб- штандарта».

Ко второй половине дня все было закончено.

Ко второй половине дня Грезное было взято. Оборона русской 6-й гвардейской армии была прорвана. От 51, 52, 151 и 152-го гвардейских стрелковых полков остались только номера. Дорога на Обоянь, в тыл советской 1-й танковой армии, была открыта!

Но обо всем этом люди из отделения Длинного Ханса ничего не знали. Изможденные от марша и боя, они сидели между остатками стен бывшего хлева с обвалившейся крышей. Охранение от первого взвода залегло далеко в поле.

В руинах маленького жилого дома, выделяющихся остатками печи. Во дворе стоял целый колодец с журавлем. Ханс предупредил, чтобы воду из него не пили, но рассмеялся, когда увидел вооруженных котелками босых солдат, садившихся у колодца и медленно, с наслаждением поливавших водой распухшие ноги. Эрнст где-то стащил большую кастрюлю, помятую и местами ржавую, но достаточно большую, чтобы помыть не только свои ступни, но и своего светловолосого друга. Они сидели друг напротив друга, массировали ноги и стонали:

— А-а-а! О-о-о! Вот так хорошо!
— Хотел бы знать, как ты можешь все так организовывать, Эрнст? — удивился Камбала.
— Случайно, — проворчал мюнхенец, искоса глянув на берлинца. — Мне попалась кастрюля. Что мне было делать?
— Я и говорю, почему она попалась именно тебе, а не мне?

Они рассмеялись, и Эрнст снова искоса глянул на Камбалу:

— Камбала, у тебя есть еще что-нибудь перекусить?

Берлинец скривил лицо:

— Есть немного хлеба. Больше — ничего.
— Тогда доставай свой хлеб. Я дам тебе, что положить сверху. — А когда Камбала повернулся, добавил: — Позови Куно, слышишь!

Камбала снова скривил лицо, на этот раз довольно, и хотел было надеть сапоги.

— Оставь свои вонючие шкарбаны! Они никому не нужны! — Эрнст открыл свою сухарную сумку, поставил перед собой на землю одну початую и одну полную банки тушенки, достал из противогазного футляра завернутый в мокрую тряпицу кусок сливочного масла, проверил, как это обычно он делал перед каждым перекусом, остроту своего ножа, довольно улыбнулся и отрезал два куска хлеба толщиной в палец. Когда подошли берлинец и Куно, Эрнст и Блондин уплетали уже за обе щеки.

Под Обоянью. Июль 1943 г.

— Что такое? — спросил Эрнст остальных. — Вы что, не хотите?

Пауль и Йонг отложили свой пулемет и сели у кастрюли с водой. Только Петер отмахнулся и продолжил молча чистить свой карабин.

— Намажь Петеру бутерброд, Цыпленок.

Блондин намазал мягкое масло, положил кусок тушенки и примял его сверху ножом. Он вытащил одну ногу из кастрюли, немного подумал, потом поставил ногу обратно и протянул бутерброд Камбале:

— Камбала, возьми бутерброд и передай Петеру с приветом от Эрнста.

Петер взял бутерброд. Камбала что-то сказал ему, хлопнул дружески по плечу и рассмеялся. Потом оба они подошли, и Эрнст проворчал:

— Ну вот, приветствую за обеденным столом всю семью.

Между стеной двора и старым фруктовым деревом стояла противотанковая пушка. Артиллеристы увидели тесный кружок вокруг кастрюли с водой, удивились, и один из них крикнул:

— Вам что, уже еду подвезли?
— Нет, — отмахнулся Камбала, — мы на подножном корму!
— Мы? — возмутился Куно. — Мы? Ты подразумеваешь Эрнста? Если бы не он, то был бы у тебя на закуску собственный хрен с твоими говенными фотками сверху!
— Или салат из ушей дохлого осла, — рассмеялся Йонг.
— А так у тебя толстенный бутерброд, — поддержал Пауль своего друга.

Камбала перестал жевать и хватал ртом воздух.

— А где наш командир отделения? — быстро спросил Блондин.

И Камбала, которому не дали возразить, разочарованно продолжил жевать дальше.

— У командира взвода. — Эрнст вытер свой нож большим и указательным пальцами и взялся за флягу. — Там думают, что мы будем делать ночью после такого спокойного дня?
— И это ты называешь спокойным днем, старый хвастун?
— Кто дает мясо, Камбала, тому можно все, даже похвастаться.

Блондин пошарил в своей маскировочной куртке.

— Последняя пачка сигарет «с родины», господа! — Он почти торжественно открыл ее и пустил по кругу. — Покурите с толком!
— С чем? — Куно сунул сигарету в губы.
— С тем, чего у тебя нет, Куно, — ответил Камбала, довольный тем, что смог дать отпор хотя бы одному.

Они курили и шевелили с наслаждением пальцами ног. Эрнст шлепал по воде ногами, закатив глаза и урча, как довольный пес, валяющийся по траве. Далеко справа догорало то, что снаряды оставили от Грезного. Фронт был спокойным. Начинавшийся вечер — теплым и мирным. Эрнст ковырял кончиком ножа в зубах. Наконец он встал и сказал:

— Вынимай свои ласты из кастрюли, Цыпленок.

Он взял емкость, раскрутил воду и выплеснул ее на несколько метров.

— Сейчас приду, — сказал он и зашлепал босыми ногами к колодцу, чтобы вымыть кастрюлю. Все смотрели на него. Блондин широко улыбнулся:
— Кто как думает, зачем ему понадобилась кастрюля? А я могу вам сказать. Если сегодня ночью привезут еду, то он или стащит, или получит спецпаек на все отделение, и для нас это значит, что будет оргия обжорства, ясно?
— У Эрнста природный дар, за который не дают ни орденов, ни званий.
— Правильно, Камбала. На этот раз ты прав! — рассмеялся Пауль. — Такой, как Эрнст, должен сидеть в Генеральном штабе, тогда у армии всегда была бы жратва, а голод стал бы иностранным словом.
— А вместо него сидит в штабе какой-нибудь идиот, может быть, и гений, только не организационный, как Эрнст, а велосипедный.
 — Точно, Йонг, а Эрнст, как недооцененный роттенфюрер, растрачивает свой талант перед свиньями.
Записан

Elias Slater

  • Гость

— Под свиньями ты подразумеваешь нас, Пауль? — улыбнулся Куно и сунул свою свежевымытую ногу, словно для проверки, Паулю под нос.
— Ничуть не бывало, — отскочил он испуганно. — Ты почти такой же чистый, как и Дори.
— Как Дори? Это уже оскорбление, мой дорогой!
— Оставьте Дори в покое! — ругнулся Эрнст и поставил кастрюлю одним краем на камень для просушки. — Если бы не Дори, то не видать бы вам ночью шнапса!
— Шнапс? Что слышат мои воспаленные уши? Неужели маркитантская лавка выехала так далеко вперед?

Раздался громкий смех. Только Камбала остался озадаченным невольно вызванным им смехом.

Артиллеристы у противотанковой пушки снова оглянулись и покачали головами.

— Камбала! — хохотал Блондин. — Ты величайший! Шнапс из маркитантских товаров в качестве фронтового приложения, черт возьми, да ты просто фантазер!

Он наклонился к берлинцу и приложил указательный палец к губам:

— Никому больше. Секретно, только для командования! Шнапс, естественно, из маркитантской лавки. Еще лучше: он был в маркитантской лавке! Быть может, сидит как раз сейчас бухгалтер и пытается вычислить, куда делись две бутылки водки и пара бутылок коньяка.

— Я понял, — обрадовался Камбала, — Эрнст их тоже стащил.
— Тс-сс! Камбала! Вовсе не стащил! Ты — солдат! А на военной службе не таскают, а организуют! — Блондин покачал головой и пожал плечами: — Совершенно безнадежный этот житель столицы рейха! Эти бутылки также замечательно попались Эрнсту, как та кастрюля. Усек?

Они завыли от удовольствия.

— Значит, так: бутылки лежат в машине у Дори, и если он сегодня ночью приедет, то все будет, понял, Камбала?
— Я же не дурак! Тогда пропустим по маленькой, ха- ха-ха, — присоединился берлинец к настроению остальных.
— Ты разве пьешь шнапс? Я думал, у вас есть только вода из Шпрее!

Камбала разошелся:

— Заткнись, Куно! Когда меня крестили и мой дед пропустил за меня рюмочку, то в купели был чистый, понимаешь ты это, чистый корн! — Он вытянул голову вперед, как хищная птица. — А тебя, Куно, макали тыквой в коровий навоз и…
— Всем почистить оружие! — Ханс стоял перед отделением, широко расставив ноги и уперев руки в бока, лицо его выражало что-то среднее между усмешкой и сочувственным пониманием.
— Сначала — оружие! Потом вы можете жрать, пить и спорить. — Он показал на босые ноги: — Или ухаживать за своими дегенеративными ступнями! — Теперь он усмехнулся своей казарменной ухмылкой. — Вот был бы кадр для «Вохеншау»! Лейбштандарте фюрера в героической борьбе! Босые, как какие-нибудь зулусы или кафры! Консервные банки — естественно, откуда-то стащили. Пустые фляги. Обожравшиеся, словно счетоводы из войсковой продовольственной службы, пьяные, как возчики с пивоварни, а оружие засорено и загажено, как будто мусор им вывозили!

Он сел на камень, при этом взгляд его упал на кастрюлю. Сначала он посмотрел на нее, потом — на Эрнста, кивнул, улыбнулся и закурил.

— Мы остаемся здесь. Боеприпасы и продовольствие подвезут. Когда — о том знают звезды. Главное — поспать. Как можно быстрее, как можно дольше и как можно тише! Вопросы?

Все молчали. Он встал, подошел к стене хлева, выбрал место, расстегнулся, положил штурмовое снаряжение под голову вместо подушки, лег со сложенными руками на бок и слегка согнул ноги в коленях.

— А ну, поднимайте свои задницы! — Голос Ханса звучал насмешливо.

Эрнст выругался. Блондин поднялся и сидел молча. Камбала, как маленький мальчик, тер глаза. Пауль и Йонг смотрели в небо. Петер занимался карабином, а Куно спокойно продолжал храпеть.

— Получить продовольствие в управлении взвода!

В один момент все приободрились, схватили котелки, сухарные сумки и поспешили к разрушенной хате. Там в длинной очереди стояли солдаты, разговаривали, курили и расспрашивали стоящих впереди о меню: гусиное жаркое? Свиная отбивная с капустой? Голубая форель или паштет с трюфелями? На этот раз снова был гуляш.

— Ты что, был шеф-поваром у Кемпински?

Повар сиял, словно капельки жира в котле его полевой кухни:

— Я? Почему?

Камбала пропищал:

— По разнообразию в меню.
— Не нравится — не ешь, — проворчал повар.
— Это из той же вчерашней лошади? — показал Пауль указательным пальцем на гуляш.

Повар выругался и стукнул половником. Но палец оказался быстрее и показал на форменную куртку выше поварского фартука — на ней были капли соуса и кусочки мяса.

— Типичный шеф-повар, — улыбнулся Эрнст. — Вместо Железного креста у него гуляш на геройской груди. — При этом он наполнил котелки и передал их Блондину. Тот быстро ушел, вылил содержимое в кастрюлю, сбегал к колодцу, ополоснул котелки, снова встал в очередь. Остальные отвлекали повара.

— Вчера собачатины там было меньше!

Повар закипел от бешенства и зарычал.

— Пауль, ты слышишь? Он сейчас залает!

Пауль и Йонг передали свои полные котелки Блондину. Повар вспотел и закричал:

— Унтершарфюрер!

Камбала продолжал его подначивать, обращаясь к Паулю:

— Слышали? Он позвал папу! Осторожно, Куно, сейчас он наведет порядок! — Они рассмеялись.

Унтершарфюрер заорал:

— Тихо, вы, стадо свиней!

Этот ухарский голос мы как раз сегодня засекали во время атаки, — сказал кто-то из артиллеристов.

— Кто сказал? — Унтершарфюрер закричал на октаву выше: — Выйти вперед, солдат!
— Кто сказал! — крикнул Пауль. Йонг повернулся и закричал ожидающей очереди:
— Кто сказал?! Выйти вперед!
— Кто сказал? — повторил Блондин, не успев перевести дыхание. А Камбала крикнул:
— Выйти вперед!

Унтершарфюрер взял половник из рук повара, отложил его и угрожающе тихо зашипел:

— Вздумали надо мной издеваться? Вы? Вздумали? Вам это выйдет боком! — Он сказал это ясно и выразительно, а потом вдруг закричал в полный голос: — Кто это был? Кто?!
— Я думаю, он был, — сказал Эрнст совершенно спокойно, а когда каптенармус набросился на него: — Вы думаете? Говорите ясно, солдат! Кто? — Эрнст молодцевато отчеканил: — Я думаю, унтершарфюрер, о рейхе, о фюрере, о победе и о… — И он спокойно показал на повара:
— А это был он!
— Вы, дурак, пытаетесь утверждать… Вы думаете…
— Это был повар, — подтвердил артиллерист, а Пауль щелкнул каблуками и доложил:
— Могу подтвердить! Я ясно слышал!

— Точно, это был повар!
— Повар!
— Тихо! — закричал каптенармус. — Вас надо бы всех говном кормить! Я…
— Кто здесь орет, как недорезанный бык? — У котла с гуляшом вынырнул стройный унтерштурмфюрер, коротко обвел взглядом собравшихся, бросил презрительный взгляд на обляпавшегося повара и на багрового, тяжело дышащего каптенармуса и спросил с безразличным лицом:
— Так это вы, Пенски?

Каптенармус встал по стойке «смирно»:

— Это стадо свиней хотело меня…
— Эти парни, — прервал его спокойно унтершарфюрер, — хотят, наконец, получить свою еду. Они ее заслужили с достаточно большим трудом. И, Пенски, потише. Как можно тише. Иван не должен слышать, что мы ужинаем.

Каптенармус щелкнул каблуками и прокричал:

— Так точно, унтерштурмфюрер!
— Да тише вы, Пенски! Зато побыстрее. Ясно вам? — И обращаясь к повару: — Шевелите своим половником, солдат! И побольше мяса и поменьше бульона, а то завтра вы побежите с пулеметными коробками. — Он кивнул солдатам, приветливо улыбнулся, заложил руки за спину и добавил: — Всё. Принесите мне тоже немного гуляша, Пенски.
— Вот и все, — ухмыльнулся Эрнст. Он поставил кастрюлю с гуляшом на место, где стояла его «ножная ванна», зажал свой котелок с обычной порцией между колен, порезал хлеб мелкими кусочками и размешал их с гуляшом. Тихо присвистнул, с наслаждением зачерпнул гуляш ложкой и отправил его в рот.
— Все равно, конина, собачатина — все равно вкусно. — А когда он посмотрел на полную кастрюлю, снова улыбнулся:
— Дайте потом отсюда и артиллеристам. Они хорошо нас поддержали!

Они сидели в кружок у кастрюли. Обычный рацион был слабоват. С добавкой из кастрюли он становился достаточным и насыщал. А полный живот и сигарета на десерт приводили мир, их мир, снова в порядок.
Ночь была ясная и светлая. В небе гудел самолет, тарахтя и стрекоча, как старая швейная машинка. Блондин глянул вверх и подвинулся к Эрнсту:

— Помнишь Белгород, Эрнст. Прекрасный гуляш?
— Еще бы, — улыбнулся Эрнст. — Но на этот раз она прилетела слишком поздно.
— Русский разведывательный самолет, напоминающий по шуму швейную машинку, за свою вошедшую в поговорку частоту и точность появления прозванный еще «дежурным унтером», бросил бомбы где-то вдалеке.

Эрнст, принюхиваясь, поднял нос, а Камбала пошутил:

— Я смотрю, ты вынюхиваешь хороший десерт?

Эрнст только пожал плечами, пробормотал что-то про обжору, встал, поправил маскировочную куртку и снова посмотрел на небо.

— Что это с Эрнстом? — спросил Куно, и Блондин ответил:
— Ему не нравится ночь. Слишком светло. Слишком ясно. И слишком спокойно. Идеально для игры в войну. Или мы остаемся здесь, тогда иван выигрывает время и подтягивает резервы, или…
— Или нам надо что-то делать! В любом случае нам остается сначала выспаться, — закончил Пауль предложение.

Эрнст пробрался к стене хлева, где лежало снаряжение. Сел, прислонился спиной к еще теплым камням и свернул сигарету. Остальные последовали его примеру. Сидели, или лежали, курили, или пытались заснуть. На самом деле они ждали, чем закончится это «или — или», то, на что вынюхиванием намекал Эрнст и что сказал Блондин.

 Во дворе между хлевом и домом лежала старая кастрюля, испачканная гуляшом.
Записан

Elias Slater

  • Гость

День шестой


7 июля 1943 года

 
Дальнейшее течение битвы под Курском ясно, во всяком случае для стратегов. И флажки на картах Генерального штаба ожидали только того, перенесут ли их вперед или назад. Некоторые флажки лежали уже на полу или в картонной коробке. Они уже свое отслужили, потому что рот, батальонов и полков уже не было. Но простой боец не знал ни о дальнейших стратегических ходах, ни о флажках. Его горизонт ограничивался взводом, кое-как видно было еще роту, но на батальоне он обрывался. Гренадерам думать было не нужно. Они не делали ничего такого, над чем другим приходилось напрягать свои умы. Но если мыслители допускали ошибку или их оппоненты думали быстрее или лучше, то на штабной карте становилось флажком меньше. И тогда приходилось напряженно думать над тем, откуда как можно быстрее взять новый флажок. Хотя были запасные, но количество их, к сожалению, было очень ограниченно. Впрочем, переставить флажок было легче, чем перегруппировать дивизию или изменить направление главного удара танкового полка на холмистой местности между Белгородом и Курском.

Обо всех этих манипуляциях с флажками ни Длинный Ханс, ни его люди не имели никакого представления, и это уже было хорошо. У Эрнста, когда он отбрасывал пустую кастрюлю, был слабый проблеск, чутье, что надо завалиться под стену хлева и поспать.

Через час они уже были на марше.

Дори сидел за рулем. Эрнст скручивал сигареты про запас. Блондин грыз ноготь. Они слушали новую сводку вермахта от Дори:

— Опять был у моего друга-связиста, играли в «скат»[14] и слушали музыку. Да, и тогда опять прозвучала эта дурацкая песня: «Я знаю, когда-нибудь чудо свершится» — наша песня, вы знаете уже, та самая, с испорченного прощального ужина в Берлине. Великолепная Сара! Прекрасный голос! Отличный фильм!

— Дори, — прошептал Эрнст, — это и есть вся твоя новость?
— Да подожди же! Вот теперь я потерял нить.
— Ты ее теряешь всегда, когда хочешь закурить.

Дори подождал самокрутку, зажал ее в углу рта, пару раз затянулся и продолжил:

— Итак, следующее: мы окончательно прорвались! Сегодня ночью — едем, сколько сможет машина. Завтра тоже будем ехать, сколько сможет машина.
— А иван? Он что, так же быстро бежит вместе с нами?
— Чепуха, Эрнст! Дивизия «Мертвая голова» до сих пор стояла правее нас и прикрывала наш фланг. Теперь ее сменили, и она едет позади нас, уходит влево и выходит в авангард. Зато дивизия «Рейх» будет пробиваться правее нас.
— Вот оно, стратегическое мастерство. То, что было левее нас, теперь должно отправиться направо, а что было правее — отправится налево! А мы? Что предстоит нам? Может быть, мы можем ехать назад и потом отправимся в отпуск?
— Ты не понимаешь, Эрнст! рассмеялся Блондин. — Это называется перегруппировкой. Это — тактический маневр. Они должны скрыть свои намерения и запутать противника.
— Скрыть, запутать. Цыпленок, сколько раз я уже это слышал. Что тут скрывать и кого запутывать? Ивану абсолютно все равно, кого бить, написано на его нарукавной ленточке: «Адольф Гитлер», «Рейх» или «Мертвая голова». К тому же полосок под маскировочными куртками все равно не видно.

— Да слушай же ты дальше! — прервал его Дори. — Мы остаемся в центре, едем медленнее других и ждем, кого иван остановит первым. Они гонят полным газом, а мы — мелкой рысью.
— А потом? — спросил Блондин.
— А потом, Цыпленок, ты все никак не поумнеешь! Потом впереди заварится то же дерьмо!
— В Курске будет отпуск!
— Запросто, Цыпленок. А потом — все снова.
— Из дерьма прочистится — и опять в дерьмо.
— Точно, Дори. И так до тех пор, пока у тебя не будет холодная задница.
— Дори, а что с Обоянью?

Дори резко затормозил и начал ругать езду рывками:

— Сонные тетери! Новички! Хотел бы знать, где эти там, впереди, нашли свои права!
— Обоянь, Дори, Обоянь. Что с этим дрянным местечком? Наш Цыпленок хочет стать там директором школы.

Дори резко повернул голову и удивленно посмотрел на Блондина:

— Директор школы в Обояни?

Эрнст рассмеялся, а Блондин выругался.

— Ничего плохого, Дори. Это просто шутка. Но мы остановились на Обояни.

Дори снова тронул машину вперед и покачал головой:

— Про Обоянь я больше ничего не слышал. Что-то стухло в бардаке.
— Ну что, радиотишина?

Дори пожал плечами и больше ничего не ответил.

Солнце опять припекало. И моторизованный марш обещал быть утомительным. Единственное преимущество состояло в том, что не надо было идти пешком. Разговор продолжать больше никто не хотел. Все начали клевать носами. Эрнст попробовал уснуть. Далеко слева от них висели клубы темного дыма. Подъехав поближе, они рассмотрели подробности. Местность была покрыта боевой техникой и оружием. Они увидели разбитые и сожженные остовы танков, противотанковых пушек, артиллерии, автомобилей и людей! То, что прежде было людьми. Остатки дымили и, потрескивая, горели. Блондин смотрел на них с открытым ртом. Дори вел машину почти со скоростью пешехода, и сигарета выпала у него изо рта. Эрнст тер подбородок. Они ехали долго и смотрели, пока снова не обрели дар речи. На самом деле из оцепенения их вывел гул самолетов и тихие глухие звуки взрывов.

— Это что, предназначалось нам? — спросил Блондин.
— Нет, — успокоил его Эрнст. — Это далеко правее нас. Звучит после артиллерии.
— Но я думал, — Блондин притянул верхнюю губу к носу и показал рукой на руины: — Я думал, мы прорвались! Кто тогда атакует?
— Хотел атаковать, Цыпленок. Хотел! Это была ошибка, ошибка в расчетах, стратегический недостаток или что-то в этом духе.
— Это были русские резервы. — Дори стер пот со лба и смахнул капельку пота с кончика носа. — Именно потому, что мы прорвались, иван бросил в дыру все, что поспешно смог собрать.

— Это была настоящая команда кандидатов на вознесение. Чистой воды самоубийство! Они колотились о наши группы танков, как пьяные о стену.
— Я не видел раненых. И пленных нам навстречу не было.
— Да, Цыпленок. — Эрнст снова почесал подбородок, заросший щетиной. — И это было совсем недавно и длилось недолго.
— И ты думаешь, это сделали наши танки? — засомневался Блондин. — Я не вижу ни одного немецкого танка. У нас совсем не было потерь? Ни одной поврежденной коробки? Не могу понять. Нахожу это странным.
— Я тоже весь внимание. И тоже ничего не видел!
— Но кто тогда учинил этот разгром?

Эрнст пожал плечами. Дори тоже не знал ответа и смотрел на танковое кладбище, а Блондин притянул к носу верхнюю губу. Гудение в небе и глухие удары продолжались.

Они не могли знать, что благодаря всего лишь одной паре глаз неожиданно не попали под пушки отряда русских танков. Хуже того! Русские знали, что должны предпринять отвлекающую атаку, совершенно отчаянную, потому что у нее не было другой цели, как выиграть время, чтобы залатать прорванный фронт. «ЛАГ» совершенно внезапно был бы атакован с фланга, если бы не один немецкий капитан летчик, который случайно заметил скопление русских танков, сразу понял грозящую опасность наступающему корпусу войск СС. Он поднял немедленно по тревоге свою группу пикирующих бомбардировщиков без обстоятельных докладов и запросов разрешения на вылет и направил ее в бой. Так 8 июля 1943 года для советской стороны разыгралась трагедия. Шестнадцать танков советского 2-го гвардейского танкового корпуса и несколько стрелковых батальонов были атакованы только с воздуха. Авиационные пушки против Т-34. Осколочные бомбы против пехоты. В то время как гренадеры войск СС продолжали развивать успех и выходили на оперативный простор, немецкие эскадрильи нанесли уничтожающие удары по русским гвардейским бригадам. Через час никакой угрозы с флангов уже не существовало. Русские стрелковые батальоны были разгромлены, пятнадцать подбитых Т-34 дымили на местности.

Солнце сияло сквозь листву. Машины стояли в тени деревьев. Солдаты ждали.

«Полжизни солдат ждет напрасно». Поговорка — правда. И ожидание было хорошо, по крайней мере, в их ситуации. Пока они ждали — ничем другим они не занимались, а другое могло быть только хуже.

Блондин лежал рядом с машиной. Он чувствовал себя разбитым и бесконечно усталым, хотя прошло всего несколько дней с тех пор, как Дори приехал в тыловую деревню с известием о предстоящей операции «Цитадель», вызвавшим неприятные ощущения в желудке. Тогда он лениво лежал в тени рядом с Эрнстом и Комиссаром и смотрел сквозь дырявую крышу на небо. Сколько же времени прошло? «Странно, — подумал он, — что так быстро можно потерять чувство времени. Может быть, это из-за того, что один день похож на другой или просто нет времени замечать время? А теперь у меня есть время, потому что ожидание — не что иное, как убийство времени. Но время мне безразлично. Ожидание — тоже, даже если поедем точно так же дальше и сегодня приедем в Курск или вообще туда никогда не попадем. Все это мне на самом деле безразлично. В тени так хорошо».

Лето, солнце, суббота… «Суббота и солнце, а потом — вместе в лес с тобой вдвоем…» — идиотский шлягер. Что общего между субботой, солнцем и вдвоем с тобой? Лежу себе на теплой земле, убиваю время, ничего не делая, в голову приходят дурацкие мысли, чего-то жду, а чего — не знаю. Пытаюсь найти дыру в девственном небе, а в башке играет песенка, подходящая к моей ситуации как киноактриса к танку. Лучше поменять портянки или написать письмо. Написать! Я не должен забывать про дневник! Странно. Проходят часы, дни, недели. А что из этого получится? Едешь, топаешь, ешь, пьешь, куришь и убиваешь иванов. А если посчастливится, то будет трехнедельный отпуск на родину.

Все это ожидание — не что иное, как ожидание отпуска. А потерянное время — необходимое зло за три недели жизни! Три бестолковые недели! Двадцать один долгий и короткий день и ночь. И если будет время, как, например, сейчас у меня, будешь думать о следующем отпуске. И будешь представлять, как будешь использовать каждый час и как будешь его ценить. И эта предварительная радость — моральная сила, собирающая всего парня воедино. Жалкий двадцать один день! Они притягивают со всей силой страсти, о них думают, чувствуют и на них надеются, как маленький мальчик, сгорая от нетерпения в соседней комнате, ждет момента, когда прозвенит колокольчик и мать позовет: «Младенец Христос был здесь! Можешь войти!» Триста сорок четыре дня грязи, пыли, пота, снега и льда, маршей под дождем, атак по грязи, занятий под палящим солнцем, разносов и проверок, одних сухарей и искусственного меда, триста сорок четыре дня надежды и ожидания момента, когда шпис даст мне в руки отпускной билет и скажет: «В мое время вы бы ждали эту бумажку до столетнего юбилея фюрера.

Но сейчас? Ну, ладно, солдат, проваливайте. А если кто-то спросит, в какой части вы служите, скажете — в армии спасения! И Боже упаси вас сказать, что в „ЛАГе“! И тогда я лихо отдам честь, безукоризненно повернусь кругом и пойду. Просто пойду. И это — счастливейший момент в жизни солдата. Прекраснее любого повышения в звании. Лучше любого ордена! Наслаждайся этим моментом! Каждой секундой! На три недели ты становишься человеком, наконец-то сможешь сам располагать собой и своим временем, отвечаешь только за себя и больше ни за кого в целом мире. Можешь делать, что хочешь, а не то, что приказывают тебе другие! Глубоко вздохни. Свободно дыши. И дрянная повозка уже не будет такой тряской, а деревенская улица — не такой грязной, а дрянной ландшафт — не таким мрачным. Мир будет выглядеть совершенно иначе. Даже вши будут кусаться радостнее. Ты упакуешь свои вещи, а приятели будут болтать, перебивая друг друга, давать советы, адреса, делиться тайными уловками, как можно продлить отпуск. И ты будешь болтать и смеяться, и слушать их прекраснейшие слова, и не слушать, и не слышать, потому что мысли твои уже улетели далеко-далеко. Наконец, ты довольный втискиваешься в коляску мотоцикла, вещи — на коленях, машешь рукой, кричишь и смеешься, а мотоциклист оглядывается и дает газу.

 Вот это толпа! Отпускники сидят, лежат, стоят на платформе, травят анекдоты, смеются, хохочут, играют в „скат“ и надоедают друг другу отпускными фантазиями. Все лучатся радостью и солнечным светом, даже когда штурмом берут вагоны. Естественно, каждому хочется уехать. И каждый конечно же уезжает, и ему все равно, сидя, стоя или повиснув. Поезд идет домой! И это — самое главное. Он медленно раскачивается. Ругань начинается, только если он без видимой причины вдруг останавливается на перегоне. Тогда в душу закрадывается страх. Страх того, что в последний момент что-то может сорваться. Как только поезд трогается дальше — все забывается, и разговоры становятся все громче и громче. В одном купе сидит рассказчик анекдотов и заставляет плотно набившихся слушателей после каждой остроты взрываться от хохота. В другом идет игра в карты. Где-то отпускники поют только что сочиненные песни, чаще всего непристойные. Настроение такое, как будто все едут на парад победы в Берлин. Постепенно становится тише. Какой-нибудь мудрец уже не может утаивать свои знания и объявляет: „Самое главное — это сон. Вы должны выспаться впрок на три недели. Во время отпуска каждый час сна — потерянное время!“ Засыпают. И иногда хор храпящих звучит ничуть не тише ругани играющих в „скат“ и хохота слушателей анекдотов.
Записан