fly

Войти Регистрация

Вход в аккаунт

Логин *
Пароль *
Запомнить меня

Создайте аккаунт

Пля, отмеченные звёздочкой (*) являются обязательными.
Имя *
Логин *
Пароль *
повторите пароль *
E-mail *
Повторите e-mail *
Captcha *
Ноябрь 2017
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
30 31 1 2 3 4 5
6 7 8 9 10 11 12
13 14 15 16 17 18 19
20 21 22 23 24 25 26
27 28 29 30 1 2 3

Спасибо

1 1 1 1 1 1 1 1 1 1 Рейтинг 4.10 (5 Голосов)

Рейтинг:  0 / 5

Звезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активна
 

Ганс Шойфлер

22 июня 1941 года, когда мы пересекли Буг у Бреста и оказались на территории России, нам вручили маленькие книжечки-разговорники с несколькими русскими фразами. Среди прочих там были такие: «Sdrasdwidje! – Здравствуйте!», «Rucki werch! – Руки вверх!»

Я чуть язык себе не сломал, пытаясь повторить эти непривычные слова. Чтобы быть полностью честным, скажу, что особенно не пытался в следующие недели научиться этому трудному языку.

10 июля 1941 года. Я получил приказ сопровождать большой боевой дозор силами моего взвода телефонистов. В те дни я был его командиром. Мы переправились на плотах через Днепр. Нам предстояло разведать местоположение полевых укрепленных позиций врага. Мы смогли пройти по заболоченной местности, не встретив серьезного сопротивления, и вошли в лес. Однако вслед за этим разразился настоящий ад. Русские подпустили нас ближе, после чего взяли в клещи.

Они атаковали нас со всех сторон. В свете дня нам еще как-то удавалось спасать себя, хотя и с большим трудом, даже несмотря на то, что все пути к отступлению были отрезаны. Однако приближение ночи вызывало у нас нешуточную тревогу, потому что противник не только превосходил нас в численном отношении, но и намного лучше нас знал особенности рельефа местности. Более того, они были более привычны к боям такого типа и местному климату. Однако командир нашей бригады, полковник фон Заукен, был старым «стреляным волком». Каждый раз, когда враг развертывал против нас решительную атаку, мы ныряли в очередное темное место, и русским приходилось снова нас искать и снова затевать бой.

Наконец настало утро, утро, которого мы так ждали. Мы начали перегораживать лесные тропы, устраивая на них завалы. Русские перегруппировались для очередной атаки, а мы ожидали огневой поддержки. Вместе с товарищем я стоял за толстым дубом.

Оттуда мы увидели трех приближавшихся к нам русских солдат. Они принялись устанавливать противотанковое орудие, перекатывая его на подходящую позицию. С каждым мгновением они все ближе и ближе подходили к нам: 100 метров… 50 метров… 20 метров… Оставаясь в укрытии, я прицелился в переднего из автомата. От меня не ускользало ни одно его движение, ни одна его гримаса.

Я никогда раньше не целился в человека из оружия и за считаные мгновения ощутил всю абсурдность войны. Я оказался не способен лишить жизни солдата с такими умными глазами и широким добродушным лицом только потому, что он русский, а я немец.

В конце концов, он ничего плохого мне не сделал. Но если я не убью его, то на спусковой крючок нажмет он. Однако мы не могли ждать, когда все трое сложат оружие. Выбор был только один. Нужно попытаться взять их в плен.

Но, черт побери, как сказать по-русски «руки вверх»? «Sdrasdwidje»? Или «Rucki werch»? Как будет правильно? Я пытался вспомнить, но мне это никак не удавалось. Я выбрал первый вариант. Когда трое русских солдат подняли автоматы, двое из них резко отскочили в стороны. В следующую секунду я гаркнул во все горло: «Sdrasdwidje!»

Три вражеских солдата тут же застыли на месте, как будто громом сраженные. Секунды казались мне вечностью. Слава богу, они ничего не сделали. Мне хотелось снова крикнуть «Sdrasdwidje», но от волнения с моих губ почему-то сорвалось лишь какое-то жалкое шипение.

Неожиданно лицо стоявшего передо мной русского, в глаза которого я напряженно вглядывался, расплылось в широкой улыбке. Он сорвал с головы каску и изящным движением, как средневековый кавалер, поклонился. Он тоже не сводил с меня глаз.
«Sdrasd Pan!» («Здравствуй, пан!») – ответил русский. И только тут до меня дошло, что вместо того, чтобы потребовать от него поднять руки вверх, я поприветствовал его.

Там мы познакомились, я и Василь. Прошло совсем немного времени, и вот мы с ним уже курим одну на двоих сигарету. Каждый из трех пленных мог самую малость говорить по-немецки, и вскоре они поведали нам истории своей жизни. Василь вырос в лесах Русского Севера, далеко на востоке. Там он стал «специалистом», как он с гордостью назвал себя, на заводе, выпускавшем тракторы, в городе по ту сторону Уральских гор. Даже сегодня я не хочу называть его точный адрес или фамилию. Вы сами догадаетесь почему.

Лишь на третий день нашим машинам удалось переправиться на тот берег Днепра. Русские взорвали все мосты, и нашим саперам пришлось возводить мосты временные, причем в весьма скверных условиях, часто под артиллерийским огнем противника. Тем временем мы были предоставлены сами себе. К счастью, мы смогли выбраться из леса и пришли в небольшую деревеньку с немногочисленными крестьянскими избами.

Сначала мы не получали никаких пайков. Питаться приходилось подножным кормом. Василь оказался великим специалистом по поиску съестного. Он обеспечивал нас картофелем, морковью и всем прочим съестным, что только попадало ему под руку. Он стал готовить еду для всех нас. Он не обращал внимания на войну и всяческие смертоносные «фейерверки».

За то короткое время, что мы были вместе, я научился уважать и полюбил этого скромного человека, глаза которого лучились радостью, когда я возвращался с боевых операций. Через три дня наконец прибыли наши долгожданные танки. Пленных нужно было отправить на сборный пункт, включая и Василя, с которым я очень не хотел расставаться. Но что он будет делать вместе с нами на передовой?

Перед тем как отправиться дальше, я зашел в бедную крестьянскую избу, в которой Василь обычно готовил еду. Я действительно не знаю, почему решил заглянуть туда. Сначала мне показалось, будто я увидел призрак. Мой военнопленный, который, как я думал, находится в глубоком тылу, примерно в 50 километрах отсюда, шагнул из темного угла и сказал: «Я остаюсь с тобой, начальник… я тебе нужен».

Василь умоляюще смотрел на меня. Сначала я подумал, что он лишился рассудка, и лишь потом понял, что он говорит абсолютно серьезно. Командир моей роты разрешил Василю поехать с нами, оставив его в качестве обслуги полевой кухни, после того как я аттестовал его самым благоприятным образом.

Мы двигались все дальше и дальше на восток, в глубь России. Василь оказался удивительно полезным. Он ремонтировал и обслуживал машины нашей полевой кухни. Позднее он сел за руль грузовика, в котором развозилась еда. Василь был мастером на все руки и не раз помогал хоронить наших погибших боевых товарищей. Вскоре он стал неотъемлемой частью нашей роты. Я никогда не видел, чтобы он был чем-то недоволен. Он приберегал для меня сигареты, я в ответ выдавал ему мою порцию шнапса, которую он всегда принимал с видимым удовольствием.

Василь много рассказывал мне о России, о ее истории, языке, обычаях, людях. Но никогда не заводил речь о коммунизме или войне. Когда я в первый и последний раз спросил его о том, что думает о войне,
Василь коротко и вполне по существу ответил: «Разве Гитлер спрашивал тебя, хочешь ли ты убивать русских… Сталин не спрашивал меня, хочу ли я убивать немцев. Мы с тобой друзья, начальник, зачем тогда спрашивать о войне?» Да, он всегда называл меня начальником, так было до тех пор, пока он оставался с нами. Это, наверно, было вызвано тем, что он стал именно моим личным военнопленным.

Русская зима обрушилась на нас неожиданно, как настоящая катастрофа, которой не ждешь. Низкие температуры оказались настоящим сюрпризом, великим открытием для нас, привыкших к более мягким погодным условиям. Наши танки от лютых морозов превращались в неподвижных стальных чудовищ, застывших на месте на пути к Москве. Моторное масло густело и замерзало, аккумуляторы в машинах превращались за ночь в глыбы льда.

Василь научил нас сливать теплое машинное масло из танков, и по его совету мы стали снимать аккумуляторы и на ночь заносили их в теплое помещение. Узнали мы от него и другие премудрости в обращении с техникой. К этому времени мы уже привыкли к «ароматам» теплых русских хат, а также к блохам, вшам и клопам. Самым главным было для нас тогда вот что: мы находились в тепле.

Сугробы порой достигали 2 метров в высоту. Война тоже затихла вместе с трескучими морозами. Для Василя настало время блеснуть своими новыми талантами. Он где-то раздобыл сани, на которые насыпал сена, чтобы мы не слишком мерзли, затем разжился лошадьми. Было сущим удовольствием ходить с ним зимой на охоту. Мы прокладывали телефонный кабель не передвигаясь пешком, а восседая на санях, это было не в пример удобнее. Таким же образом мы ликвидировали разрывы в телефонной линии и проводили разведку.

Прирожденные умения Василя и его инстинктивная способность угадывать верное направление оказались очень полезными для нас. Вскоре он обрел официальный статус «хиви», или «добровольный помощник» немецкой армии. Василь настолько хорошо научился говорить по-немецки, что мы могли использовать его в качестве переводчика.

Затем началось зимнее наступление Красной армии. Мы снова лишились связи с тылом. Деревня в центре нашего участка фронта называлась Хотьково, и я никогда не забуду это название. Была жутко холодная зимняя ночь.

Небо было звездное, под ногами хрустел снег. Русские атаковали нас одновременно с трех сторон. Телефонная линия, столь нужная в такой момент, была разорвана. Нам пришлось выходить в лютый мороз, в ночь и под артиллерийским огнем искать место обрыва телефонного провода. Неожиданно мы оказались между наступающими русскими войсками. Какой-то неожиданный удар свалил меня на землю. Я не смог подняться на ноги и ощутил жар, жжение и.боль в правом бедре.

Когда я нащупал рукой это место, то обнаружил, что мои пальцы все в крови, которая прямо на моих глазах превращалась в лед. Моих товарищей нигде не было видно. Я попытался ползти параллельно телефонному проводу. Мне удалось преодолеть небольшое расстояние, но силы вскоре покинули меня. Ноги постепенно теряли чувствительность. Только бы не потерять сознание – это была моя единственная мысль в те минуты, – иначе мне конец. Стоит ненадолго заснуть, и на морозе меня ждет верная смерть. В таких условиях никому не удавалось выжить, это я точно знал.

Потом я увидел какую-то тень – кто-то шел, так же, как и я, выбрав в качестве ориентира нашу линию связи. Вскоре незнакомая фигура приблизилась ко мне. Я уже снова был готов потерять сознание, когда Василь узнал меня и обработал мою рану, остановив кровотечение. В близком к бредовому состоянии я чувствовал, что он взял меня за поясной ремень и оттащил по протоптанной тропинке в безопасное место за высоким сугробом.

Там он укутал меня в мою шинель, взял на свои сильные руки и понес под огнем вражеских пулеметов и артиллерии в сторону нашего коммутатора. Он энергично натер мои утратившие чувствительность конечности снегом и вскоре сумел восстановить кровообращение, тем самым спас от обморожения. Затем опытными руками перевязал мою рану. К счастью, у меня было сквозное ранение, и пуля не задела кость. Рана затянется скоро, даже без дополнительной врачебной помощи. Василь провел день и ночь возле меня.

За его верную дружбу и доблестную службу я подарил ему амулет, который всегда носил на шее. Его вручила мне моя мать, когда я отправлялся на войну.

Ужасная зима неизбежно подошла к концу. Василь водил грузовик нашей полевой кухни целых три года. На нем он форсировал Оку и Днепр, Березину и Буг, на нем колесил по дорогам Курляндии. Фортуна надолго утратила благосклонность к немецким войскам, нас все чаще постигали неудачи. Мы все больше и больше отдалялись от родного дома Василя. Он был добровольцем вермахта и носил, как и мы, серую полевую шинель.

Я никогда не слышал, чтобы Василь на что-то жаловался или просто ворчал. Наша рота стала его миром, его семьей.

В 1944 году он получил разрешение съездить в отпуск в Германию, где вместе с одним из своих боевых товарищей провел четыре недели. Вернувшись, Василь сделался более задумчивым и серьезным, чем обычно. Для него стало открытием, что дома нас тоже ждут матери, которые тревожатся за своих сыновей. Его мать находилась далеко, и добраться до нее было невозможно. Он стал более разговорчивым, чаще рассказывал мне о доме. Я понял, что его мучает ностальгия.

Вскоре появились признаки того, что ужасный конец уже не за горами. Немецкие войска оставили российскую территорию и землю Польши. Мы воевали в районе Данцига. Нам всем стало ясно – и Василю тоже, – что эта бесславная война закончится через считаные недели.

Позднее мы увидели то, что происходило на земле Германии. К сожалению, мы слишком поздно узнали, насколько безответственными и амбициозными оказались те люди, которые бессмысленно жертвовали жизнями европейской молодежи. Мир, в который мы верили, рухнул как карточный домик.

У меня больше не было воли к жизни, но Василь не оставлял меня ни на секунду. Мужество так и не покинуло его, даже несмотря на то что конец войны представлялся ему даже более трагичным и пугающим, чем мне. Его высокий моральный дух придавал мне сил. Наступило время, когда мне пришла пора задуматься о том, как я могу помочь ему, что сделать для него. Не хотелось даже думать о том, что случится с ним, если он попадет в плен к русским солдатам.

Не было никаких сомнений в том, что он окажется в числе первых, кого его соотечественники расстреляют на месте. Но если Василю удастся каким-то чудом бежать в Германию, то что будет тогда? Он уже никогда не сможет вернуться на родину и не увидит своих родителей.

Когда-то Василь спас мне жизнь. Теперь настала моя очередь сделать для него то же самое. Но как это сделать, чтобы враг ничего не заподозрил?

Когда я проходил мимо лагеря для военнопленных в Хойбуде, у меня неожиданно возникла идея. Я отправлю туда Василя под видом русского военнопленного, угнанного в Германию и одетого в лагерную робу. Позднее, когда мы ночью эвакуировались из горящего Данцига, я оставил его в безопасном месте, в подвале какого-то дома. Я долго учил его, внушая, как следует вести себя в роли военнопленного. Если он не станет путаться в ответах на вопросы, то с ним, пожалуй, не случится ничего плохого и никто не заподозрит в нем добровольца вермахта.
Я не стыдился своих слез, когда пожимал на прощание руку Василя, пожимал в последний раз. В ответ он молча обнял меня. «Прощай, Василь. Удачи тебе завтра и всю твою оставшуюся жизнь. Спасибо за все, и передавай от меня привет твоей матушке».

Мне в достаточной степени повезло после прекращения огня, и я смог избежать русского плена. После долгих странствий и мытарств я вернулся домой в декабре 1945 года. В своей квартире я нашел некоего украинца, служившего в рядах вермахта. Он лишился крыши над головой и испытал много бедствий. Я всячески старался – как мог – облегчить ему жизнь. При этом я всегда вспоминал Василя. Я надеялся, что моему другу удалось добраться до дома.

спасибо


Добавить комментарий

Защитный код
Обновить