fly

Войти Регистрация

Вход в аккаунт

Логин *
Пароль *
Запомнить меня

Создайте аккаунт

Пля, отмеченные звёздочкой (*) являются обязательными.
Имя *
Логин *
Пароль *
повторите пароль *
E-mail *
Повторите e-mail *
Captcha *
Ноябрь 2017
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
30 31 1 2 3 4 5
6 7 8 9 10 11 12
13 14 15 16 17 18 19
20 21 22 23 24 25 26
27 28 29 30 1 2 3

Спасибо

1 1 1 1 1 1 1 1 1 1 Рейтинг 5.00 (2 Голосов)

Рейтинг:  0 / 5

Звезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активна
 

Франц фон Верра

В книге рассказывается о жизни бывших немецких офицеров в лагерях для военнопленных, расположенных в Англии и Канаде. Главный герой — Франц фон Верра прославился как единственный немецкий военнопленный, сумевший дважды бежать из плена: английского и канадского. Удивительную историю его побегов рассказывает Фриц Вентцель, лично знавший фон Верру.

Глава 1

В ЛУЧАХ ПРОЖЕКТОРА

Онемевшими пальцами я вцепился в свой спасательный жилет. Не зная, как поступить, я намеренно тянул время. Может быть, надо официально представиться? С другой стороны, англичане вряд ли ожидают, что потерпевший кораблекрушение, промокший насквозь моряк, одетый лишь в нижнюю рубашку, брюки и носки, станет представляться по всей форме, как того требуют международные правила. В конце концов я просто назвал свое имя и звание и последовал за матросом. Он проводил меня на корму, где для меня была приготовлена горячая ванна. Я стянул свою мокрую одежду и погрузился в воду.

— Какой сегодня день? — спросил я моряка, который отжимал мою мокрую одежду.

— Тридцатое октября, сэр.

Это коротенькое вежливое слово «сэр» приободрило меня.

— Холодновато сегодня для купания, не так ли, сэр? — решился приветливо спросить он.

Дружелюбие и сочувствие, сквозившие в его голосе, воодушевили меня.

— Да, немного, — сказал я, твердо решив не вылезать из горячей ванны, пока меня оттуда не выгонят.

Ведь я только что с полчаса барахтался в ледяной воде. Наверное, я был слишком занят своими мыслями, хотя теперь, по прошествии времени, я никак не могу вспомнить, о чем же я думал в течение тех тридцати минут, что провел в полном одиночестве в водах Атлантического океана. Матрос унес мои вещи в машинное отделение для просушки, и я остался один.

На первый взгляд положение вещей представлялось немного забавным. «Всем за борт!» — прокричал Йениш. Мы столпились на верхней палубе «U-32», беспомощно глядя на два эсминца, что забросали нас глубинными бомбами и вынудили нашу лодку подняться на поверхность. «Я открываю кингстоны», — добавил Йениш и с этими словами исчез в лодке, чтобы своими руками затопить судно. «Считаю до трех! — прокричал я экипажу. — На счет «три» все прыгают за борт». Матросы колебались, глядя на неприветливую серую воду. Вокруг нас свистели снаряды. «Надо скорее выбираться отсюда, — подумал я, — или нас всех тут перебьют».

«Раз!» — закричал я…

На счет «три» я, заставив себя не думать о ледяной воде, прыгнул за борт.

Мой спасательный жилет оказался в полном порядке и исправно держал меня на воде. Целы ли остальные? Я огляделся вокруг. Я был совершенно один. Подводная лодка была уже в сотне ярдов от меня, и расстояние между нами все увеличивалось. Ее двигатели все еще работали. А я был совершенно один в этом безбрежном и глубоком океане. Когда я подумал о том, что сказали бы мои друзья, я не выдержал и рассмеялся — мне и в голову не приходило, что может возникнуть такая ситуация. Какого дьявола все остальные не прыгнули вместе со мной? На самом деле я прекрасно знал, почему они так поступили и что они думали. Старик отправился вниз открывать кингстоны и оставил вместо себя какого-то сопливого юнца. Прыгать вместе с ним за борт? Да ни за что!

Когда такие, как я, желторотые юнцы оканчивали специальные курсы командиров подводных лодок, нас приставляли в качестве «подмастерьев» к более опытным командирам, чтобы мы узнали, что к чему, и понюхали пороху, прежде чем нам доверят подлодку. Члены экипажа не воспринимали нас всерьез, в их глазах мы не были «настоящими подводниками».

Я был временно откомандирован под начало лейтенанта Йениша, командира субмарины «U-32». Он считался одним из лучших моряков и уже удостоился самых высших наград.

25 октября 1940 года, за пять дней до случившегося, «U-32» вышла из Лорьяна — французского порта, который использовался для стоянки немецких подводных лодок во время войны. Наша боевая задача была сформулирована кратко и исчерпывающе: ведение войны в Северной Атлантике. Мы провели в море около суток, когда получили радиограмму, в которой сообщались координаты большого британского пассажирского судна «Императрица Британии». Судно подверглось бомбардировке, и нам предстояло окончательно потопить его. Мы направились в указанное место — это было у западного побережья Ирландии — и там обнаружили, что два буксира под охраной двух эсминцев тянут «Императрицу Британии» в порт. Нам удалось выполнить поставленную перед нами задачу. Мы потопили судно и спокойно удалились. С двух залпов пустить на дно 2000 тонн. Неплохо! Мы доложили о нашем успехе командованию и спустя несколько часов услышали, как об этом объявили в специальной сводке новостей.

Через два дня все в тех же водах Атлантики мы засекли огромный пароход. Нам потребовалось несколько часов, чтобы выйти на позицию для обстрела, не вызвав подозрений у капитана судна. «Торпеды к бою!», «Торпеды готовы!», «Огонь!» Мы были уверены в успехе. Еще немного, и список наших успехов потяжелеет еще на 15 000 тонн! Но наша торпеда неожиданно взорвалась в 150 ярдах от лодки. Что за невезение! Капитан парохода заметил вздыбившийся фонтан воды и немедленно изменил курс. Черт побери, неужели мы дадим ему уйти? На таком огромном судне наверняка перевозится ценный груз. Мы всплыли на поверхность и пустились догонять судно. Только через несколько часов нам удалось занять положение, удобное для стрельбы. К этому времени видимость заметно ухудшилась. На всякий случай Йениш дал команду погружаться и прильнул к перископу. С корабля увидеть нас было невозможно, и капитан, по всей видимости, решил, что мы остались далеко позади. Теперь пароход держал курс на восток, к Северному проливу.

Мы уже собирались атаковать судно, как вдруг наш акустик сообщил о шуме винтов судна, приближающегося с противоположной стороны. Йениш, стоявший у перископа, конечно, сразу же повернул его, но, ничего не увидев, решил, что акустик ошибся на 180° в определении местоположения корабля, и вернулся к наблюдению за намеченной жертвой.

«Шум винтов за кормой по левому борту усиливается», — доложил акустик.

Йениш снова повернул перископ. После этого все произошло в одно мгновение.

«Опустить перископ! Погружение на шестьсот футов!»

Командир повторил команду так спокойно, словно мы были в тренировочном походе. И тут нашу лодку ощутимо тряхнуло. К счастью, глубинная бомба взорвалась слишком далеко, чтобы причинить вред субмарине. Но за этим взрывом последовал другой, а потом еще один, а затем целая серия взрывов. Нас забрасывали глубинными бомбами. Мы погрузились на 600 футов и затаились.

Ни одного звука не должно было доноситься с борта подлодки.

Оказывается, Йениш совершенно неожиданно обнаружил в перископ эсминец. Корабль двигался прямо на нас, чуть поодаль шел второй эсминец.

Теперь мы знали, что на нас открыта охота. Мы должны были сидеть тихо, как мыши. Команды отдавались еле слышным шепотом, и проклятие должно было пасть на голову того, кто осмелился бы чихнуть! Наше присутствие должно было оставаться незамеченным даже для самой чуткой акустики. Неожиданно над корпусом лодки мы услышали странный шум — словно кто-то швырял в нас песок и тот, шурша, скатывался со стальных бортов субмарины. Наш акустик доложил, что шум винтов усиливается. Через несколько мгновений мы и сами услышали его. Он раздавался прямо над нашей лодкой.

Ощущение было как при воздушном налете. Только неделю назад я, скорчившись, сидел в подвале в Лорьяне, а над головой рвались британские бомбы. Самое худшее в такой ситуации — чувство бессилия.

«Полная скорость и право руля!» — скомандовал Йениш.

Один за другим стали рваться снаряды из второй партии. Одна бомба разорвалась слишком близко, и мы почувствовали себя крайне неуютно. Затем раздался грохот, словно в нашу лодку ударила молния. Должно быть, еще одна бомба. Свет погас, подлодку резко подбросило вверх, и где-то в темноте послышался слабый свист — это улетучивался сжатый воздух.

«Руль заклинило», — доложил рулевой.

«Нам придется взорвать лодку!», — закричал фон Г., вахтенный офицер.

«Так взрывайте», — отозвался Йениш.

Субмарина начала подниматься на поверхность. На ее борту царили суета и легкая паника. Кроме меня на подлодке было еще несколько новичков, один из них — боцман. Он пребывал на грани нервного срыва с того самого момента, как мы вышли из Лорьяна, и нервировал остальных, постоянно твердя о своих ужасных предчувствиях. У этого человека, наверное, было что-то не в порядке с психикой. Инженер-механик Тимм был полной противоположностью боцману, его ледяное спокойствие напоминало айсберг. Он отдавал команды коротко и уверенно и неизменно оказывался там, где нужна была помощь. Его хладнокровие успокаивающе действовало на окружающих.

Как только субмарина всплыла, Йениш поднялся наверх и открыл люк рубки. На палубе он огляделся. Я оставался в рубке и передавал в лодку команды Йениша:

«Торпедные аппараты один и два готовь!»

Матросы стояли бледные, молчаливые и испуганные. Сейчас им предстояло взорвать свою подлодку. Тем временем неприятель продолжал обстреливать нас.

«Свистать всех наверх!» — скомандовал Йениш, и матросы поспешили на палубу, где все столпились словно мокрые куры под дождем, а вокруг нас рвались снаряды…

Я стал свидетелем того, как пошла на дно наша подлодка. Это случилось едва ли не в сотне ярдов от меня, и я отчетливо слышал крики людей, но было уже слишком темно, и я не мог различить их лица. Если бы все случилось часом позже, мы наверняка сумели бы ускользнуть под покровом темноты.

Лучи прожекторов были направлены на то место, где лодка ушла под воду. Один из лучей освещал меня до тех пор, пока я не вскарабкался по канату, спущенному с борта британского эсминца «Харвестер».

— Вы готовы, сэр? — прервал мои размышления вернувшийся британский матрос.

На одной руке у него висело большое банное полотенце, а на другой — штатский костюм, который пришелся мне впору.

После того как я принял ванну и переоделся, я спросил у британского офицера, всех ли подобрали.

— Думаю, да, — сказал он. — Мы подняли на борт тридцать два человека, остальных выловил другой эсминец.

Подошли другие офицеры, одетые в белые парадные кители, и дружески приветствовали меня, Йениша и фон Г., которые, как и я, были облачены в костюмы с чужого плеча. Британцы были очень довольны своим успехом и обращались с нами весьма дружелюбно.

До войны я часто играл в хоккей против британских морских офицеров, а также участвовал в регатах. Когда мы проигрывали, они приглашали нас на обед. Британцам шла роль победителей: они радовались своей победе, но при этом не забывали о проигравших. В то время, в октябре 1940 года, на войне все еще оставалось место рыцарству и человечности.

Йениш чувствовал себя на борту британского корабля не очень уютно. Он не брился уже пять дней и выглядел довольно неряшливо, но у него была и другая, более веская причина для беспокойства. Именно Йениш незадолго до гибели своей подлодки затопил судно, перевозившее детей, и теперь боялся наказания за это, хотя на самом деле он был не так уж и виноват. Ничто не говорило о том, что на борту этого судна, следующего в США, находилось больше тысячи британских детей. Отдавая приказ о торпедировании судна, Йениш был совершенно уверен, что перед ним самый обычный британский корабль. По всей вероятности, британские власти прекрасно понимали это, потому что никакого наказания для Йениша не последовало.

Нас пригласили в кают-компанию, где уже собрались офицеры «Харвестера». Когда мы вошли, они над чем-то громко смеялись. Оказывается, самым смешным им показалось то, что наша подлодка практически не пострадала от их снарядов, и они вволю поиздевались над «метким» артиллеристом. Когда в кают-компанию вошел командир эсминца, воцарилась тишина. Наверное, от нас ожидали каких-то речей. Но что говорить? Благодарить их за то, что они подобрали нас? Поздравить их с успехом? Йениш предпочел промолчать. Я тоже не нашелся, что сказать. Командир положил конец неловкой паузе, великодушно пригласив нас отобедать с британскими офицерами.

Если ему удалось выжить в этой войне, я бы хотел поблагодарить его, пусть и несколько запоздало, за оказанное им гостеприимство.

Я так подробно описываю первый этап моего плена только оттого, что в течение семи лет плена эти мгновения вновь и вновь всплывали в моей памяти, неопровержимо свидетельствуя о том, что между немецким и британским народами не существовало врожденной неприязни. Война со всеми ее жертвами, разрушениями и кровопролитием была сущей глупостью. Мы, моряки, старались быть гуманными и человечными, насколько это было в наших силах, и не наша вина, что с течением времени все это было забыто.

Обед удался на славу. Британские офицеры обращались с нами так, будто мы были их гостями, лишь один нахальный юнец не в силах был сдержать свое любопытство и засыпал нас вопросами.

— Если он покажется вам чересчур назойливым, дайте ему команду «смирно», — добродушно сказал командир эсминца.

За столом завязалась оживленная беседа. Самым разговорчивым оказался лейтенант Р.Х. Ходжкинсон. Его имя запечатлелось в моей памяти потому, что на мне был его костюм.

Во время обеда у меня было достаточно времени осмотреться. Бросилось в глаза, что офицерская кают-компания здесь была куда более скромной, чем на германском корабле такого же класса. Простота и практичность — вот как я могу описать это помещение. Ни на минуту не возникало сомнения в том, что находишься на военном корабле. Единственное, что здесь напоминало британцам о доме, — камин. Он был, конечно, электрическим, но с имитацией дров и языков пламени, и распространял приятное тепло.

После обеда судовой врач, казначей, старший механик и офицеры придвинули к камину кресла и пригласили меня присоединиться к ним.

— Вы, конечно, не нацист? — спросил врач.

Я ответил ему, что мы все — нацисты. Врач ничего не сказал, но заметно смутился. Действительно ли мы все были нацистами? Позднее в британских лагерях для военнопленных моряков с немецких подлодок часто называли довольно нелицеприятно — «морскими эсэсовцами», что было явной несправедливостью. Мы служили адмиралу Дёницу. Так вышло, что Дёниц служил Гитлеру. Следовательно, и мы все служили Гитлеру. Но если бы в один прекрасный день Дёниц сказал нам: «Этот Гитлер — преступник. Настало время избавиться от него», мы бы пошли за Дёницем, потому что именно он, а не Гитлер был нашим командиром.

Впрочем, я не собираюсь скрывать, что поначалу мы все восхваляли Гитлера. Огромная волна энтузиазма, прокатившаяся по Германии в те годы, захлестнула и нас. Но ни один немецкий моряк ни на минуту не мог себе представить, что существует серьезная вероятность новой войны с Англией. Прежде всего, как могли мы с несколькими кораблями противостоять могучему Королевскому флоту? И со времен Первой мировой войны мы все время твердили: «Нет, нет, больше никогда». Мы больше не хотели ввязываться в братоубийственную войну, но поневоле оказались в нее втянуты.

Мы знали, что не сможем победить Англию на море, поэтому больше рассчитывали на сухопутное вторжение. Именно оно должно было решить все наши проблемы. Мы все еще верили Гитлеру, да и кто в то время ему не верил? Сами посудите: Гитлер слов на ветер не бросал, стоило ему серьезно взяться за дело — и почти вся Европа была у его ног. После Дюнкерка британская армия тоже была обескровлена, британское ополчение было плохо вооружено, и мы верили, что наша закаленная в боях армия может с легкостью разгромить Британию. Для этого немецким солдатам нужно лишь переправиться через Ла-Манш, и в один прекрасный день все это случится.

Мы, моряки, ничего не знали об исходе Битвы за Англию. Нам рассказали об этом пилоты люфтваффе, с которыми мы встретились в лагерях для военнопленных. Но даже тогда мы все еще верили, что рано или поздно Гитлеру удастся покорить Великобританию. Версальский позор будет забыт, и Европа объединится под властью Германии. Этих иллюзий мы лишились не скоро.

Теперь я был военнопленным, но в тот первый вечер моего плена, сидя у электрического камина на борту «Харвестера», я чувствовал себя довольно уверенно. Наши британские охранники порой жаловались на то, что мы бывали излишне грубы и хвастливы, и я вынужден признать, что это было правдой в отношении некоторых из нас. Виной всему привычка немца во всех ситуациях чувствовать себя победителем. Но прежде, чем строго судить нас, может быть, стоит вспомнить, что наша история не слишком баловала нас истинными победами, где же нам было научиться скромности? Вот и теперь, даже попав в плен, мы не ощущали себя побежденными.

Когда настало время ложиться спать, лейтенант Ходжкинсон пожелал нам спокойной ночи и проследил, чтобы нас удобно устроили. Мы попросили у него разрешения увидеться со своими товарищами, но в ответ услышали вежливый отказ: «Сами понимаете, правила».

Мне отвели удобную койку с надувным матрасом в каюте капитана, но я почти не спал, мне мешали мысли. Где-то внизу ритмично шумели винты эсминца. Корабль шел на восток, и уже на следующий день мы должны были достигнуть берегов Британии.

Когда мы проснулись, в плохо прикрытые иллюминаторы уже просачивался рассвет. Матрос принес нам нашу просохшую одежду, хотя кое-что из предметов одежды пропало, например мое белье. Позже я узнал почему. Еще до того, как мы покинули Лорьян, мне выдали новое обмундирование, и кое-какие доставшиеся мне вещи были из трофейного британского имущества. В те дни все наши подводники щеголяли в британском армейском обмундировании. Экипаж «Харвестера» узнал метки на белье и от имени ее величества реквизировал имущество. По всей видимости, этот инцидент внушил британцам неверное представление о нас. Как бы там ни было, но отношение к нам моментально изменилось. Британцы были все так же вежливы, но дружелюбие их пропало.

Первым, чего я лишился во время своего заключения, была бритва. Я не брился уже почти неделю и зарос, как бродяга. Вообще-то подводники любят отращивать бороду. Это своеобразный знак принадлежности к клану подводников. Иногда по длине бороды можно судить о том, как долго человек служит на флоте. Что касается меня, то нескольких дней мне хватило, чтобы понять, что бороду мне носить не придется. Вместо приятной на вид темной бородки, какие часто можно видеть у офицеров-подводников в фильмах, у меня на подбородке росло нечто, напоминавшее ржавую проволоку. Пожалуй, впервые в жизни мое отражение в зеркале по-настоящему расстроило меня. Скоро мы должны были сойти на английский берег, и больше всего хотелось мне избавиться от этой рыжей щетины. Но никто не собирался давать мне бритву. «Правила, сами понимаете». Неужели они в самом деле полагали, что мы перережем себе горло? Ни у кого из нас не было по-настоящему красивой бороды, так, одна щетина, и при дневном свете мы, должно быть, выглядели довольно неряшливо.

После завтрака в кают-компанию вошел лейтенант Ходжкинсон. На этот раз он принес коробку, полную часов, колец, портсигаров, записных книжек и других ценных вещей, и каждый из нас мог предъявить права на свою собственность. Чувство морского товарищества не позволило британским морякам лишить нас нашего имущества. Позднее, впрочем, нам пришлось пережить ряд неприятных моментов. Некоторые из молодых матросов, что охраняли нас, довольно нахально собирали «сувениры». Однако мы тут же сообщали о подобных случаях офицерам, и они делали все, что в их силах, чтобы вернуть нам утраченное имущество.

Удивительно, но мои наручные часы оказались в целости и сохранности и исправно шли. Я уже собирался похвастаться этим, как вдруг заметил под стеклом циферблата каплю воды. Поскольку часы считались водонепроницаемыми и имели герметичный корпус, я не мог извлечь эту каплю. Должно быть, перемена давления в подлодке повредила часы, а может быть, во время последнего ремонта часовщик неплотно закрыл крышку. В любом случае мои прекрасные часы оказались очень даже водопроницаемыми. Постепенно вода проникла в корпус, повредила механизм, и часы встали, и, прежде чем я успел передать их в руки мастера, механизм окончательно заржавел. Рождество 1941 года я встречал в канадском лагере для военнопленных. Геринг устроил так, что содержавшиеся в лагерях пилоты люфтваффе получили рождественские подарки. Каким-то образом в этот рождественский список включили и нас, моряков. Нам сказали, что мы можем выбрать себе рождественский подарок на сумму в 25 долларов, и я выбрал наручные часы.

Из суеты, поднявшейся на корабле, мы заключили, что эсминец готовится войти в гавань. За ночь «Харвестер» обогнул север Ирландии и вошел в Ферт-оф-Клайд. Теперь корабль направлялся на свою базу в Гриноке, в устье реки Клайд.

По картам я хорошо знал этот район. Много времени мы провели в штаб-квартире нашего командования в Париже, изучая карты устья реки Клайд и спрашивая себя, возможно ли повторить то, что сделал Гюнтер Прин в заливе Скапа-Флоу. Немецкие подлодки дважды предпринимали попытку войти в устье реки Клайд и торпедировать стоявшие там на якоре корабли. Первая немецкая субмарина достигла внешних укреплений и повернула назад, доложив командованию, что проникнуть в устье незамеченным практически невозможно.

Но адмирал Дёниц любил повторять, что в его лексиконе нет слова «невозможно», поэтому несчастного командира подводной лодки с позором уволили с его поста и это ответственное задание поручили другому. 12 февраля капитан-лейтенант фон Дрески привел свою подводную лодку «U-33» к тем же самым укреплениям и вскоре обнаружил то же самое, что и его коллега: невозможно незамеченным преодолеть укрепления в устье реки Клайд. Но фон Дрески решил пренебречь словом «невозможно» и посмотреть, что из этого получится. Он поднял лодку на поверхность, скомандовал «Полный вперед» и пошел на таран укреплений. Ему удалось проникнуть в устье реки, но его, разумеется, заметили. Несколько эсминцев и противолодочных кораблей тут же сели ему на хвост. Скорость их была куда выше, чем у подлодки фон Дрески, и он решил искать спасение на глубине, но это было бесполезно. Британцы пустили в ход глубинные бомбы, и вскоре все было кончено. Не многим из экипажа фон Дрески удалось спастись. Одним из таких счастливчиков был инженер-механик Шиллинг. Его командир, фон Дрески, погиб, ценой своей жизни доказав адмиралу Дёницу, что проникнуть за укрепления в устье реки Клайд незамеченным действительно невозможно.

И вот я сам должен был проникнуть за эти укрепления, но — ирония судьбы! — на британском корабле.

Эсминец неспешно приближался к гавани, когда лейтенант Ходжкинсон спустился к нам, чтобы попрощаться.

— Я хочу пожелать вам всего наилучшего, — сказал он. — Мы передадим вас британским властям, и вас направят в один из лагерей для военнопленных. Но не вешайте нос! Когда-нибудь все это кончится.

Он пожал руку каждому из нас.

— Сами понимаете, потом у меня уже не будет такой возможности.

Мы понимали. Снова «правила». Шум винтов начал стихать, и мы услышали отрывистые команды и топот ног. Затем неожиданно наступила полная тишина. «Харвестер» встал у причала. Чуть позже мы услышали, как рядом швартуется второй эсминец, «Хайлендер», на котором были остальные члены экипажа нашей субмарины. И вот, наконец, нас вывели на палубу.

Это был самый обычный причал, похожий на все те, что я видел раньше. Чуть поодаль стояли самые обычные склады. Однако возле причала толпились британские солдаты — должно быть, это были члены комитета по организации торжественной встречи. Наших товарищей вывели на палубу. Они выглядели весьма странно с шестидневной щетиной на лицах, кто-то был в обмундировании, другие в одежде с чужого плеча и каких-то вязаных фуфайках, но все они засияли, стоило им увидеть своего Старика. Йениш попробовал пересчитать их. Пока нельзя было с точностью сказать, кого можно было считать пропавшим, потому что несколько наших товарищей находились на другом эсминце. Они присоединились к нам, как только мы сошли на причал. Теперь не было никаких сомнений: мы недосчитались семерых, включая второго помощника Дамма. Йениш обеспокоенно повернулся к Тимму и задал ему какой-то вопрос.

— А ну, тихо там! — проорал один из наших стражей.

И если мы не замечали этого до сих пор, теперь самое время было очнуться — мы были военнопленными. Мы больше не были хозяевами своей судьбы. Мы должны были подчиняться чужим приказам. Любая попытка оказать сопротивление или просто выразить протест была напрасной и бессмысленной.

Говорят, что японские самураи слишком горды, чтобы позволить кому-либо пленить себя. Они предпочитают сделать себе харакири, но не подвергаться унижениям. Что касается меня, то, когда я качался на волнах Атлантического океана, я думал не о своей гордости, а только лишь о спасении своей жизни и потому был очень рад, когда меня выудили из воды моряки с британского эсминца. Конечно, за семь лет моего плена мне пришлось испытать немало унижений. Когда они выпадали на мою долю, я лишь крепче сжимал зубы. Плен, каким бы он ни был, не проходит для человека бесследно. Лишь спустя годы после моего освобождения я вновь обрел уверенность в себе.

Забавно, но тогда исполнилось одно из моих желаний. Я много лет стремился попасть в Англию, но мне все никак не представлялось удобного случая. Ну вот, теперь он представился. На самом деле мы, конечно, были в Шотландии, но я решил не привередничать.

Нас построили парами, словно новобранцев, и мы выступили в поход. Когда мы проходили мимо «Харвестера», моряки бросали нам с палубы пачки сигарет. Это был последний привет от Королевского военно-морского флота, и мы были искренне признательны этим морякам.

Три года спустя немецкая субмарина потопила «Харвестер». Я от всей души надеюсь, что список погибших был не слишком длинным.
Глава 2

НЕУДАЧА

31 октября 1940 года я ступил на шотландскую землю в качестве военнопленного. К этому времени я проплавал уже десять с половиной лет, но ни разу за все это время мне не доводилось сидеть в тюрьме. Что ж, теперь у меня появилась возможность наверстать упущенное. Моей первой тюрьмой стали казармы для пехоты в Глазго. Дверь камеры захлопнулась, и мною овладело гнетущее чувство. Впрочем, я немного приободрился, когда через некоторое время дружелюбный охранник принес мне вкусный обед.

После обеда я сидел на жесткой койке и прислушивался к звукам, доносящимся с улицы. Прильнув к зарешеченному окну, я мог видеть все, что происходило снаружи, а именно самый обычный плац и взвод новобранцев, которых учили маршировать. Этот процесс казался бесконечным. Через некоторое время прибыл оркестр, и солдаты принялись маршировать под музыку. Оркестру никак не удавалось доиграть мелодию до конца, потому что сержант, занимавшийся строевой подготовкой солдат, прерывал музыку всякий раз, когда был недоволен новобранцами, а такое случалось часто.

В другом углу плаца солдаты отрабатывали приемы штыкового боя. На шесты были насажены чучела — наверное, они должны были олицетворять немецких солдат, — и новобранцы с энтузиазмом набрасывались на эти чучела, стараясь проткнуть их штыком.

На закате охранник принес мне большую кружку чаю и несколько толстых ломтей хлеба с джемом — это был мой ужин. Еще он принес мне два теплых одеяла, чему я очень обрадовался. Как я уже говорил, это был последний день октября, и в камере было довольно прохладно. Закончив ужин, я завернулся в одеяла и тут же уснул.

К сожалению, спал я недолго. Меня разбудил звук открывающейся двери, яркий свет и чей-то резкий голос. Он принадлежал офицеру, который явно был чем-то недоволен. Как оказалось, согласно «правилам» мне полагалось лишь одно одеяло. Мною овладело сильное искушение высказать офицеру все, что я думаю по этому поводу, но, к счастью, я сдержался и молча отдал одеяло.

После этого я долго ворочался, пытаясь уснуть. Одного одеяла было явно недостаточно, чтобы согреться, ведь на дворе была уже практически зима, и время от времени мне приходилось вставать и делать зарядку, чтобы не замерзнуть. На следующее утро я постарался привести себя в порядок, насколько это было возможно, но щетина попрежнему колосилась на моем лице. Мне так и не дали бритвенных принадлежностей. Может быть, они хотели сделать из нас пугал для своих детей? Впрочем, мы скоро должны были покинуть это место. Охранник сказал, что мы здесь всего на одну ночь. Он оказался прав. Нас вывели во двор и посадили в грузовик. Новобранцы все еще занимались строевой подготовкой, а оркестр по-прежнему играл все ту же мелодию. Наверное, это был их полковой марш.

Мы медленно проехали через центр города. Многие дома здесь были разрушены в результате «действий противника». Больше никаких следов войны заметно не было. Впрочем, мы мало смотрели по сторонам, стараясь улучить возможность и перемолвиться друг с другом хотя бы парой слов.

Тимм рассказал нам, что провел в океане несколько часов, прежде чем его выловили из воды. Семерых пропавших моряков, должно быть, отнесло слишком далеко от эсминцев. Один был ранен осколком снаряда еще на палубе «U-32». Мы с болью думали о них, ожидавших помощи, которая так и не пришла. Существовала, конечно, вероятность того, что на следующий день их подобрало какое-нибудь судно, но никто из нас в это не верил, и мы больше никогда не слышали о наших пропавших товарищах.

Тем временем грузовик привез нас на вокзал, и мы, в сопровождении двух офицеров и десятка солдат, сели в поезд. Должно быть, мы являли собой странное зрелище, и люди сначала в изумлении смотрели на нас, а потом поспешно отворачивались, словно стыдясь своего любопытства. Никто не бросил нам враждебного слова, никто даже не смотрел с ненавистью в нашу сторону. Напротив, в глазах некоторых женщин читалось сочувствие.

Для офицеров приготовили специальный вагон. В нашей группе было четыре офицера, включая меня, и нас держали отдельно от прочих. Мне предоставили отдельное купе, которое я разделил с двумя британскими офицерами. Один из них, лейтенант, до войны был учителем и обо всем имел свое суждение. Вскоре британцы совсем позабыли обо мне и горячо заспорили о чем-то. Я не понимал, о чем они говорили, поскольку мой английский оставлял желать лучшего, поэтому я решил выйти из купе и осмотреться. Но стоило мне подняться, как капитан тут же вскочил на ноги. Я заявил, что мне нужно в туалет, но он настоял на том, чтобы сопровождать меня.

Остаток пути я просидел у окна, глядя на проносившиеся мимо леса и поля. Сейчас я едва помню их, в тот момент мой ум был занят мыслями о побеге. «Больше тебе может не представиться такая возможность, — думал я. — Чем дальше на юг ты заедешь, тем лучше». К счастью, мы как раз направлялись на юг. В отношении побегов у нас в семье сложилась определенная традиция. Мой дядя, Гюнтер Плюшов — брат моей матери, — во время Первой мировой войны был в плену в Англии. Ему удалось бежать и вернуться в Германию через Голландию.

Когда я был мальчишкой, я прочел его книгу «Побег из Киао-Чао» по меньшей мере дюжину раз и в теории прекрасно знал, как совершаются побеги. Теперь мне предстояло проделать это на практике.

Сначала я пытался определить направление нашего движения по названиям станций, которые мы проезжали. Первая станция называлась Боврил.{1} Никогда не слышал этого названия. Но когда и следующее название станции оказалось Боврил, и следующее, а потом еще одно, я пришел к выводу, что Боврил — это вовсе не название станции. Позже я узнал, почему сняли все таблички с названиями станций, — британцы готовились к вторжению немецкой армии. Теперь, когда я вижу рекламу «Боврила», я всегда улыбаюсь, вспоминая мое первое путешествие по британской земле.

Не могу сказать, сколько было времени, когда мы пересекли границу, но с наступлением ночи мы уже были в Англии, и наш поезд все так же стремительно мчался на юг. Через некоторое время поезд медленно подъехал к какому-то большому городу и остановился. Это был Лондон. Капитан куда-то исчез. Я выглянул в окно и увидел, как он разговаривает с кем-то. Лейтенант встал и вышел, я остался один в темном купе.

Вот он, мой шанс. Я вышел из купе, огляделся и направился к двери вагона, но не успел я нажать на ручку, как дверь распах нулась и передо мной возникла темная фигура с фонарем. Это был охранник.

— Приехали, сэр, — сказал он мне. — Здесь вы выходите.

— Это точно, — сказал я, надеясь, что мой английский достаточно хорош. В конце концов, если один из хозяев пригласил меня выйти, было бы невежливо проигнорировать его приглашение. Но как только я с готовностью двинулся в сторону выхода, охранник насторожился и направил на меня луч своего фонаря. Я совсем не выглядел как пленный немец и, наверное, при других обстоятельствах мог бы сойти даже за англичанина, но, к несчастью, мое лицо украшала недельная щетина.

— Минутку, — пробормотал охранник. Наконец до него дошло, и он кинулся к окну, громко зовя охрану.

Я мог броситься наутек и, наверное, сумел бы скрыться в темноте, но мысль о моей предательской рыжей щетине совсем лишила меня сил. Куда я пойду в такой поздний час в чужой стране без гроша за душой? Да еще эта проклятая щетина! Да у меня на лице написано, что я военнопленный. Поэтому я ничего не предпринял.

Интересно, знай я, что впереди меня ждет семилетний плен, попытался бы я бежать? Но что толку рассуждать об упущенных возможностях… Мне выпал шанс, а я его не использовал. Разумеется, я все еще верил в победу Германии. Я думал, что самое позднее через три месяца немецкие войска ступят на британскую землю и их наступление, несомненно, будет успешным.

Эта вера в могущество Германии на какое-то время заставила меня отказаться от совершения побегов, а к тому моменту, когда я избавился от этой иллюзии, было уже поздно что-либо предпринимать. Я находил некоторое утешение в том, что даже самым целеустремленным беглецам, положившим все свои силы на осуществление своих дерзких планов, в конечном итоге везло не больше, чем мне. Впрочем, нет правил без исключений, и вот вам пример. Германский офицер Франц фон Верра сумел бежать и вернулся в Германию, но об этом позже.

Сойдя с поезда, мы пересели в омнибус. Темные улицы Лондона выглядели мрачными и пугающими. Спустя некоторое время мы выехали из города и вскоре остановились у старинного английского особняка, который власти отвели под лагерь для военнопленных. Здесь нас зарегистрировали, подвергли медицинскому обследованию и выдали одеяла, полотенца, мыло, столовые приборы и… бритвенные принадлежности!

После этого нас разделили. Меня отвели на третий этаж и заперли в чистой, но скудно обставленной комнате. Здесь был стол, три кресла и три койки, одна из которых была застелена белоснежными простынями.

На четыре недели эта комната стала моим домом. Если я хотел куда-то выйти, я должен был постучать, а иногда и побарабанить в дверь. На мой стук приходил охранник… или не приходил. Если он все-таки являлся, я сообщал ему, что я хочу. Если мне нужно было в туалет, он сопровождал меня туда, если мне требовалось что-то другое, он неизменно отказывал. В доме постоянно слышался стук в двери, из чего я сделал вывод, что в доме много подобных мне «гостей», но за те четыре недели, что я провел здесь, я ни разу не видел ни одного из них, за исключением двоих, которых позже подселили в мою комнату. По всей видимости, в этом доме заключенным запрещалось общаться друг с другом, и за соблюдением этого правила строго следили. Конечно, присутствие такого количества людей в доме создавало определенные трудности — порой мне приходилось ждать до получаса, пока кто-нибудь откликался на мой стук.

В первый же вечер я отправился в ванную и, наконец, избавился от ненавистной рыжей щетины. Теперь я снова выглядел прилично. Мне также выдали зубную щетку, и я смог почистить зубы. Вернувшись в отведенную мне комнату, я снова почувствовал себя человеком. На меня снизошел покой, и я безмятежно заснул.
Глава 3

ЛАГЕРЬ КОКФОСТЕРС

На следующее утро я выглянул в окно. Передо мной простирался красивый парк с небольшим озерцом и великолепным старым дубом. Стоял ноябрь, но на дереве все еще красовалась золотая листва. Месяц спустя, когда я покидал этот лагерь, листья с дуба уже облетели и паутина его ветвей ясно вырисовывалась на фоне серого декабрьского неба. Я часто сидел у окна, любовался этим дубом и вспоминал картину немецкого художника Каспара Дэвида Фридриха, на которой изображено очень похожее дерево.

В первый же день пребывания в лагере для военнопленных Кокфостерс мне велели заполнить стандартную карточку Красного Креста. Ее должны были отправить ближайшему родственнику — моей жене — в подтверждение того, что я жив и здоров. Меня заверили, что не пройдет и нескольких дней, как карточка окажется в Германии, однако минуло целых четыре недели, прежде чем моя жена получила ее. Я так и не узнал, почему это заняло так много времени. Сначала я подумал, что британцы не стали отсылать наши карточки, чтобы скрыть случившееся с субмариной «U-32», но потом я узнал, что в британских новостях прошло сообщение о гибели нашей подлодки и о пленении опытного немецкого подводника.

Разумеется, отсутствие регулярных рапортов вскоре навело наше командование на мысль, что с нашей субмариной что-то случилось, а когда подлодка перестала отвечать на радиограммы, на бульваре Суше, где располагалась штаб-квартира нашего командования, пришли к выводу, что субмарина «U-32» погибла. Когда это предположение подтвердилось, нашим ближайшим родственникам было направлено обычное извещение о том, что мы пропали без вести.

Между прочим, в новостях Би-би-си всегда сообщались имена уцелевших немецких солдат и офицеров. Без сомнения, это делалось для того, чтобы заставить немцев настраиваться на волну Би-би-си, хотя в Германии за это полагалось суровое наказание. Но многие немцы все равно слушали британские новости, чтобы узнать о судьбе своих родственников, служивших на флоте.

В то время моя жена ожидала нашего первенца и жила со своими родителями. Когда из адмиралтейства пришло извещение о том, что я пропал без вести, тестю удалось спрятать его от моей жены, и я рад, что он сделал это, — женщине, которая вот-вот должна родить своего первого ребенка, не годится слышать о возможной гибели его отца. В течение четырех недель мой тесть хранил молчание, надеясь, что я вот-вот подам весточку. Обман дался ему тем легче, что в своем последнем письме, которое я отправил жене перед тем, как мы вышли из Лорьяна, я призывал ее не беспокоиться, если она не получит от меня известий в течение нескольких недель, так как наш поход мог затянуться на неопределенное время.

Мой сын родился 2 декабря под аккомпанемент британских бомбардировок. С гордостью продемонстрировав младенца своим родителям, моя жена весело заметила, что теперь самое время объявиться и отцу ребенка. В этот самый день пришла карточка Красного Креста, и моя жена сделала то, что в этой ситуации делали миллионы других женщин, — она от всей души возблагодарила Бога. Теперь она знала, что я жив и здоров и в один прекрасный день снова вернусь домой. Не многие женщины в те дни могли похвастаться подобной уверенностью. Моя жена прокляла тот день, когда меня перевели в подводный флот. Позже она призналась мне, что каждую ночь молила Бога о том, чтобы меня взяли в плен во время первого же похода. Когда я спросил жену, стала ли бы она просить Бога о том же, зная, что меня ждет семилетний плен, она, не колеблясь, ответила утвердительно.

В военную пору на долю моей жены выпали тяжкие лишения. Она пережила бомбардировки Берлина, а когда дом ее был разрушен, она эвакуировалась в Восточную Германию. Когда зимой 1945 года туда вошли русские войска, жена моя вынуждена была бежать. В течение шести недель она скиталась по обледеневшим дорогам с четырехлетним мальчиком на руках и остатками наших пожиток, уместившихся в детской коляске. Наконец, она благополучно добралась до Мекленбурга, где ее приютили друзья. Но тревоги ее на этом не закончились. Британские войска приближались к Мекленбургу с востока, а русские — с запада. Кто первым вступит в город? Жители города часами с тревогой вслушивались в сообщения по радио. В конце концов, прошел слух, что Мекленбург полностью оккупируют британцы, поэтому большинство жителей города, в том числе и моя жена, решили остаться. А в одно прекрасное утро в город вошли русские.

Вряд ли вы можете себе представить, что это означало.

Моя жена скрылась из города вместе со своей матерью и маленьким сыном, и в течение нескольких недель они прятались в лесу, пока в городе не утихли первые беспорядки. Молодая голландка, работавшая на заводе Хейнкеля, пыталась уверить мою жену, что русские совсем не так страшны, как все думают, и что рассказы об их зверствах всего лишь пропаганда. В тот самый день, когда русские вошли в город, голландка была изнасилована целой группой русских солдат, и на следующий день она сделала то, что до нее сделали многие немецкие женщины, — покончила с собой.

Моей жене довелось увидеть и пережить много ужасных событий. Это она, а не я, должна была бы написать книгу, и книга эта была бы поистине печальной. Конечно, я не знал о страданиях, выпавших на долю моей жены, но я предполагал, что она терпит лишения, и мучился от того, что ничем не мог помочь ей.

На третий день моего пребывания в лагере Кокфостерс дверь комнаты неожиданно открылась и вошел не кто иной, как мой старый приятель лейтенант Ганс Энгель. Всего лишь десять дней назад — теперь это казалось мне вечностью — мы попрощались в Лорьяне. Мы познакомились на курсах командиров подводных лодок, а потом вместе принимали участие в подводных маневрах в Мемеле. Энгеля направили на субмарину «U-31» (командир — капитан-лейтенант Прельбург) в качестве стажера, а меня — к Йенишу на субмарину «U-32». Они вышли из Лорьяна за два дня до нас, а 2 ноября субмарина «U-31» была потоплена британским эсминцем «Энтилоуп» в тех же водах, что и наша подлодка, и большая часть экипажа была спасена. Это была поистине нежданная встреча.

Разумеется, нам было о чем поговорить, но мы подозревали, что комната прослушивается, поэтому, говоря о чем-то важном, переходили на шепот. Должен заметить, что, несмотря на самые тщательные поиски, нам не удалось найти и следа микрофонов, так что, возможно, мы чересчур осторожничали.

Ганс Энгель был моим ровесником, и мы быстро сдружились в основном благодаря тому, что у нас было много общего: мы оба были моряками, и наши отцы также были морскими офицерами. Кроме того, мы оба интересовались музыкой и искусством. Мы были так похожи, что нас часто путали, — оба высокого роста, худощавые, с темными волосами и голубыми глазами.

В лагере Кокфостерс нас кормили трижды в день. Еда была самая обычная, хотя некоторые блюда показались нам странными. Например, нам часто давали картошку в мундире. Ножи нам не выдали (должно быть, это считалось холодным оружием), так что в конце концов приходилось есть картошку вместе с кожурой. Почти каждый день нам давали мясо. На завтрак мы пили кофе, ели хлеб с маслом, а вечером нам подавали чай и снова бутерброд с маслом. В общем, пища была простая, но жаловаться было не на что, а когда в один прекрасный день к нам в комнату зашел британский офицер и сообщил, что ежедневно каждому из нас будет выдаваться по два шиллинга, чтобы мы могли тратить их в столовой на что пожелаем, все наши проблемы были решены. Первым делом мы заказали себе шоколад и бананы и незамедлительно получили требуемое.

Следующее, о чем нам стоило подумать, была наша одежда. Мы заказали себе рубашки и пижамы. На это ушло денежное пособие за несколько недель. Кроме того, мне выдали пару британских армейских ботинок и синий пиджак.

Будучи офицерами, мы в течение всей войны продолжали получать свое армейское жалованье, хотя пересчет его сначала в британские фунты стерлингов, а позже в канадские доллары ощутимо сокращал получаемую на руки сумму по причине искусственно завышенного обменного курса. К сожалению, военнопленным, не являющимся офицерами, не так повезло, как нам. Они стали получать жалованье гораздо позже и первое время сидели без денег. Конечно, им не приходилось, как офицерам, покупать себе одежду, кроме того, они получали бесплатные сигареты и табак через Красный Крест и Христианскую ассоциацию молодых людей, но всего остального они были лишены.

Эта несправедливость чрезвычайно возмущала меня, и я очень расстроился, когда остальные офицеры отвергли мое предложение разделить наше жалованье с теми, кто его не получал. В конце концов, они ведь сражались плечом к плечу с нами. В большинстве своем против выступили офицеры люфтваффе. Среди них почти не было людей, не имеющих офицерских званий, в то время как мы, офицеры-подводники, должны были заботиться о матросах из экипажей наших субмарин. Время от времени мы передавали им фрукты и шоколад, к сожалению, это все, что мы могли для них сделать. Позже ситуация коренным образом изменилась. Они имели право найти себе работу и зарабатывать деньги и, таким образом, оказались более обеспеченными, чем мы. В отличие от рядового состава нам, офицерам, работать запрещалось.

В Кокфостерсе Энгель купил себе трубку, и, поскольку недостатка в табаке мы не испытывали, он вынимал ее изо рта, только когда ложился спать. Я не курил, но не могу сказать, чтобы табачный дым сильно досаждал мне. С трубкой Энгеля и книгами, которые мы вскоре начали получать, в нашей комнате воцарилась мирная домашняя атмосфера.

Книги, как и следовало ожидать, были самого разного рода. Сначала мы вынуждены были брать все, что нам выдавали, затем я наладил дружеские отношения с одним из охранников, и у меня появилась возможность выбора, который, впрочем, был не слишком велик. Между прочим, я был весьма удивлен, обнаружив среди книг военные мемуары генерала Людендорфа.

В подобных обстоятельствах я читал все, что попадалось мне на глаза: книги немецких авторов и книги, переведенные на немецкий язык (например, некоторые произведения Джека Лондона). Позднее благодаря помощи Красного Креста, Христианской ассоциации молодых людей, а также нашим собственным семьям мы стали получать заказанные нами книги, и в конце концов у нас образовалась довольно неплохая библиотека. Чтение мое стало более систематичным. Я купил тетрадь, в которой вел учет всех прочитанных мною книг, а также заносил туда свои критические заметки. Эти записи я вел на протяжении всех семи лет моего заключения, и в конце его в моем списке было 503 книги.

Я вспоминаю, что в бытность мою младшим лейтенантом на борту линкора «Шлейзен» в 1935 году я частенько жалел, что у меня было мало времени для чтения. Что ж, теперь в моем распоряжении было все время мира. Хьюстон Стюарт Чемберлен («Основы девятнадцатого века»), Шпенглер («Закат Европы») и Альфред Розенберг («Миф двадцатого столетия») — я прочел их всех. Я взялся также и за Канта, но, к сожалению, так и не одолел его. Затем были Шекспир и Гёте. Должен сказать, что возможность читать и учиться — вот единственная польза, которую принесли мне долгие годы плена.

Не могу сказать, что в Кокфостерсе время для нас тянулось мучительно медленно. Каждый день нас выводили на свежий воздух и в течение часа мы делали зарядку. Вместо парка мы гуляли в «загонах» размером пятьдесят на тридцать футов, огороженных колючей проволокой. Мы не видели пленных из других «загонов», да, впрочем, мы и не испытывали большого желания общаться с ними. Мы были слишком недоверчивы, нам казалось, что лагерь просто кишит шпионами, которые только и ждут, чтобы вкрасться к нам в доверие.

Однажды в нашу комнату привели третьего пленного, молодого летчика. Поначалу мы держались настороженно и почти не разговаривали с ним. Точно так же вел себя и он. Позднее он признался нам, что принял нас за шпионов, чьей задачей было вызвать его на откровенный разговор. Нетрудно себе представить, что при таких обстоятельствах наши беседы трудно было назвать оживленными, и если где-то в нашей комнате действительно были спрятаны микрофоны, то те парни, чьей работой было прослушивать наши разговоры, должно быть, смертельно скучали.

В один прекрасный день меня вызвали на допрос. Это не имело ничего общего с допросами, которые проводили союзники Британии — русские и о которых мы были наслышаны от тех, кому посчастливилось вернуться домой живыми. Дружелюбный джентльмен, по виду морской офицер, повел меня в парк, где мы целый час беседовали, прогуливаясь по аллеям. Из его вопросов было ясно, что он прекрасно информирован обо мне и моих товарищах. Он хотел знать, получил ли Кречмер (мой старый приятель) субмарину и что поделывает Беренс (другой мой товарищ). В ходе нашей беседы этот достойный джентльмен так и не получил желаемой информации, но его это, казалось, ничуть не расстроило. Мы пожали друг другу руки и на этой приятной ноте расстались. Больше я его никогда не видел. Это был единственный допрос — если, конечно, можно его так назвать — за все время моего пребывания в Кокфостерсе.

Я слышал, что некоторых из пленных офицеров британцы приглашали выпить и сыграть в бридж. Уж не знаю, то ли британцы считали этих немецких офицеров особенно приятными собеседниками, то ли надеялись узнать от них что-то, но в любом случае ни с Энгелем, ни со мной такого не случалось.

1 декабря нам велели купить себе по картонной коробке, что мы и сделали. На следующий день мы сложили в эти коробки все наши пожитки и вышли на плац, где нас уже ждал армейский грузовик. В кузове кроме нас с Гансом сидели еще десять незнакомых нам офицеров. После двухчасового путешествия мы подъехали к полуразрушенному дому вблизи Гайд-парка. Нас уложили спать на дощатых нарах на верхнем этаже. В окна светила яркая луна, и я помню, как, кутаясь в одеяло, подумал, что это очень подходящая ночь для воздушного налета. Я оказался прав! Сначала завыли сирены. Когда они умолкли, наступила абсолютная тишина. Затем в отдалении мы услышали слабый гул моторов бомбардировщиков. Через некоторое время они уже были над нашей головой и принялись сбрасывать зажигательные бомбы. Мы все время ожидали, что на нас вот-вот посыплются настоящие бомбы, но этого, к счастью, не случилось, и вскоре снова воцарилась тишина.

Вот вам, пожалуйста, ирония судьбы: наши же товарищи из люфтваффе сбрасывали на нас свои бомбы. Может быть, в этом и была какая-то высшая справедливость, но никто из нас не испытывал большого желания погибнуть от немецких бомб.

Утром британский офицер привел нас с Гансом в соседнюю комнату, вручил нам ведро с водой и щетку и велел заняться уборкой. Мы тут же поставили его в известность, что пусть мы и выглядим как пугала в своих потрепанных брюках и синих пиджаках, но мы — офицеры и нас нельзя заставлять заниматься уборкой. Наше заявление было принято к сведению.

Нет, мы вовсе не чурались грязной или тяжелой работы и в лагере Кокфостерс всегда сами убирали свою комнату. Нашу службу на флоте мы начали рядовыми матросами, и в этом качестве нам приходилось чистить палубу, драить медяшку и таскать уголь. К тому времени как наша муштра закончилась, на военном корабле не было такой работы, какую бы мы не умели делать. Вдобавок ко всему мы сами стирали и чинили свою одежду. Эта подготовка сослужила нам в плену хорошую службу.

В доме у Гайд-парка мы провели всего одну ночь, на следующее же утро нас снова посадили в грузовик и отвезли на вокзал, где мы сели в поезд, следующий на север. Единственным знакомым мне человеком из группы пленных, сидевших в грузовике, был лейтенант фон Г., худощавый молодой человек, с которым мы вместе служили на подлодке «U-32». Он происходил из аристократической южнонемецкой семьи и получил образование в школе, в которой учился также и герцог Эдинбургский.

Йениша с нами не было, прошел год, прежде чем мы снова увидели его. После долгих допросов его отправили в Канаду.

На этот раз наше путешествие было недолгим и закончилось возле Дерби. У вокзала нас ждал автобус, и мы отправились в наш первый настоящий лагерь для военнопленных в Суонвике.
Глава 4

СЕКРЕТНАЯ ПЕРЕПИСКА

В лагерь номер 13 в Суонвике для военнопленных немецких офицеров первые его обитатели были переведены из переполненного лагеря Гриздейл-Холл. Когда мы прибыли в лагерь, там уже находилось около восьмидесяти пленных, большинство из которых составляли летчики, чьи самолеты были сбиты над Англией. Впрочем, слово «лагерь» тут не совсем уместно. Здесь не было бараков, старый деревенский дом был занят в основном британским персоналом, а пленные жили в большой пристройке, представлявшей собой двухэтажное здание с множеством комнат, напоминавших корабельные каюты. В каждой из просторных комнат стояла койка, маленький стол и один стул. Угловые комнаты на каждом этаже были рассчитаны на двух человек.

До войны этот дом служил общежитием для студентов со всех концов Британской империи. Для военнопленных это было идеальное место — у каждого здесь была своя комната, где можно было уединиться. Каждый вечер мы собирались в холле на первом этаже для обычной переклички, после которой пели, играли в карты или слушали рассказы вновь прибывших.

Для нас это было, пожалуй, самым интересным занятием, все мы страстно желали получить последние новости из дому и услышать, как сражаются наши войска. Мы с Энгелем пробыли в Англии уже месяц, и наши новости успели изрядно заплесневеть, кроме того, мы были моряками, а значит, то, что мы могли рассказать, вряд ли было интересно остальным.

Надо сказать, что у военнопленных существовала своя система самоуправления. Негласным лидером в нашем лагере был майор Фанельса, командир эскадрильи истребителей люфтваффе. Приехав в Суонвик, мы доложили ему о своем прибытии точно так же, как доложили бы старшему офицеру в действующих войсках. Во время обеда, на котором присутствовали все пленные, майор Фанельса представил нас остальным товарищам.

На протяжении всего периода нашего заключения вся наша лагерная жизнь была строго регламентирована. Это да еще соблюдение военной субординации помогало поддерживать дисциплину среди пленных. Быть может, именно благодаря дисциплине мы выдержали всю тяжесть плена и избежали серьезных происшествий и психологических проблем. За последний год своего плена я видел немало примеров обратного, поскольку разгром немецкой армии не мог не сказаться на моральном духе военнопленных. Подобные примеры лишь побуждали нас, «ветеранов», поддерживать порядок в своих рядах. Пусть не все понимали нас, но это действительно помогало нам сохранять самоуважение.

За двойной линией колючей проволоки, что окружала наш лагерь, кроме уже упомянутых мною двух строений, стояла маленькая часовня и небольшое здание, напоминавшее барак. Сначала оно пустовало, но затем комендант лагеря разрешил нам поставить там пианино и разместить спортивный инвентарь. Погода стояла хорошая, и мы много времени проводили на свежем воздухе. За колючей проволокой находилось футбольное поле, куда нас выводили под конвоем два или три раза в неделю и разрешали в течение часа играть в футбол. Спортом мы занимались с неослабевающим энтузиазмом, понимая, что поддержание хорошего физического состояния очень важно для нас.

Что касается наших интеллектуальных занятий, то их организация оставляла желать лучшего. В лагере была так называемая библиотека, но большую ее часть составляли книги, которые с полным правом можно было назвать макулатурой, а также устаревшие школьные учебники. В посещении такой библиотеки не было никакого смысла. Вскоре нам разрешили покупать газеты. Чтобы помочь тем, кто не знал английского языка, нам с Энгелем поручили ежедневно просматривать новости и составлять что-то вроде сводки, которую мы зачитывали после ужина. Это были мои первые шаги в журналистике, которой я занялся по возвращении в Германию.

Мы с Энгелем поселились в одной комнате. Сюда к нам приходили пять или шесть товарищей, с которыми мы особенно сблизились за последнее время, и мы проводили вместе немало приятных часов. Одним из наших любимых развлечений была игра, по правилам которой нужно было за определенный промежуток времени вспомнить и записать как можно больше имен знаменитых людей или названий городов, начинающихся с определенной буквы. В каждой из областей были свои эксперты. Например, Кюнстлер из люфтваффе знал имена таких военачальников, о которых мы и слыхом не слыхивали. Капитан Фёзе отлично разбирался в музыкантах и художниках. Мы с Гансом Энгелем, как люди, повидавшие мир, хорошо ориентировались в географических названиях.

Однако недостаточно было просто назвать имя какого-нибудь знаменитого человека. Нужно было знать об этом человеке достаточно, чтобы обосновать свой выбор и убедить в своей правоте остальных. Однажды наш товарищ Лонисер выдал нам имя Ноет фон Марен. Боюсь, никто из нас не был настолько сведущ в средневековой истории нашей страны, чтобы знать имя маркграфа Моравского и Бранденбургского, и у нас завязалась дискуссия. Лонисера попросили обосновать свое мнение, но он не смог сделать этого. С тех пор Лонисера стали звать Йостом.

Часто по вечерам мы слышали над головой гул немецких бомбардировщиков, которые устремлялись на бомбежку промышленных районов, и этот звук напоминал нам о войне. Мы мысленно молились за наших летчиков, и в нас крепла уверенность, что совсем скоро немецкая армия перейдет в наступление, оккупирует Британию и мы отправимся домой.

По утрам мы обычно занимались уборкой наших комнат, гуляли, читали газеты или беседовали друг с другом. Главными темами наших разговоров были война и политика. Нас особенно волновал вопрос, каким образом будет осуществляться управление Англией после того, как ее оккупирует Германия. Нам не очень нравилась мысль о том, что эта ответственная миссия может быть поручена гаулейтеру. Нам уже доводилось видеть эту систему в действии во Франции, Бельгии и Голландии, и результат оставлял желать лучшего.

— Самое разумное, если они предоставят все нам, — говорил майор Фанельса. Под «нами» он имел в виду армию в целом и в особенности военнопленных, и в его словах был смысл: за время нашего вынужденного пребывания в Англии мы успели немало узнать о складе ума англичанина.

Фанельса был довольно молод. 28 августа в качестве командира эскадрильи он принял участие в ночном воздушном налете на Ковентри. Вскоре после взлета с аэродрома в Амьене один из моторов его самолета отказал, но Фанельса сумел дотянуть до Ковентри, где сбросил все бомбы. Он повернул назад, надеясь благополучно довести свой «хейнкель» до аэродрома, но на одном моторе не смог удержать в воздухе тяжелый самолет. «Хейнкель» начал стремительно терять высоту. Фанельса отказался от мысли посадить самолет и принял решение прыгать с парашютом. Очутившись на земле, члены экипажа направились к ближайшей ферме, забарабанили в дверь, разбудили фермера, который не выказал особого удивления при столь неожиданном появлении немецких летчиков, и велели ему вызвать полицию. Дальнейший путь летчиков известен: через Кокфостерс в лагерь номер 13.

Майор Фанельса (между прочим, пока он находился в плену, ему было присвоено звание подполковника) был офицером старой закалки, продуктом профессиональной германской армии и истинным джентльменом. Лучшего командира мы и пожелать не могли. Кроме того, он был в прекрасных отношениях с начальником лагеря, и это было нам только на пользу.

Ели мы все вместе, и каждый прием пищи затягивался надолго, спешить нам было некуда. Еда в этом лагере была совсем недурна. Позже, в 1945 году в Канаде, мы практически голодали, это было так называемое «воздаяние за Бельсен». В тот период пища была единственным предметом наших разговоров. Ничто, по моему мнению, не способно так деморализовать человека, как голод. Сегодня мне становится стыдно, когда я вспоминаю, какие подозрительные взгляды я бросал на тарелку соседа, чтобы убедиться, что он не взял из общей миски больше, чем ему полагалось.

Приготовлением пищи в лагере номер 13 ведал шотландец, которому помогали англичане и несколько немцев. Жаловаться нам было не на что: питались мы хорошо, да еще получали разные дополнения к рациону в виде шоколада, печенья и кексов.

Вторую половину дня мы обычно посвящали играм: гандболу, футболу и теннису. Иногда писали письма.

Мы имели право раз в месяц отправлять по два письма и три открытки. Каждое письмо следовало писать на особой бумаге, предоставляемой комендантом лагеря, и оно не должно было содержать больше двадцати пяти строк. Письма подвергались цензуре, сначала британской, затем немецкой. Мы, конечно, прекрасно знали об этом, и поначалу я старался не писать о чем-то глубоко личном, и хотя через некоторое время моя чувствительность несколько притупилась, я все же продолжал ощущать некоторую неловкость. Долгое время моя переписка была односторонней. Первое письмо от моей жены (написанное в декабре 1940 года) я получил в апреле 1941 года к тому времени я уже был в Канаде. Телеграмму, отправленную через Красный Крест и извещавшую меня о рождении сына, я получил в конце мая, уже после того, как мне пришло письмо с первыми фотографиями малыша.

Писание писем было своего рода священнодействием, и процесс этот всегда отнимал довольно много времени. Во-первых, мы должны были как-то уложиться в те самые двадцать пять строк, поэтому старались вместить в них как можно больше слов. В то же время писать нужно было разборчиво, так что проблем у нас хватало. Кроме того, у нас, подводников, была еще одна причина тратить на письма много времени. Адмирал Дёниц горел желанием получить хотя бы какую-нибудь информацию от пленных офицеров-подводников в надежде как-то использовать эти сведения. Убивать свое время на чепуху вроде изобретения невидимых чернил нам было жаль, поэтому наше командование разработало очень простую систему коммуникации, которая не требовала никакой маскировки. Секретные сообщения передавались с помощью определенных слов в обычном тексте письма. Составляя письмо, мы внимательно следили за тем, чтобы оно содержало необходимые слова, а это порой занимало долгие часы. Я помню, как целый день бродил по лагерю, прежде чем придумал, как вставить нужное слово в текст письма так, чтобы оно подходило по смыслу и сам текст не вызвал никаких подозрений.

Не знаю, как долго работала эта система, но о том, что британцы разгадали нашу хитрость, мы узнали лишь через три года. Мы поняли это, когда один из наших товарищей, совершивший побег, был схвачен в месте, о котором враг мог узнать только из нашей переписки.

Сначала наши письма прочитывались германским командованием и лишь после этого переправлялись нашим родным. Временами стиль моих писем или причудливые формулировки фраз ставили мою жену в тупик, но тайну она так и не узнала. К тому времени моя переписка с женой стала регулярной. Письмо из Англии доходило до Германии за четыре недели, почти столько же времени шли письма из Канады. За доставку этих писем отвечал Красный Крест, которому я очень признателен за это. Наша переписка много значила и для нас, и для наших родных. С помощью писем мы могли поддерживать друг друга и решать возникающие семейные проблемы. Немцы, находившиеся в русском плену, не имели возможности писать домой, из-за чего произошло много трагических недоразумений. Женщины, считавшие своих супругов погибшими, снова выходили замуж, а через несколько лет вдруг обнаруживали, что их первые мужья живы. С нами такого случиться не могло.

Национал-социалистический режим в Германии всячески поощрял заключение браков, поэтому к тому времени, когда мы попали в плен, многие из нас были женаты, а прочие официально помолвлены и стояли на пороге заключения брака. В этом случае находившиеся в плену лица могли заключить брак по доверенности, и двое моих товарищей написали необходимые прошения. Через некоторое время их уведомили, что такого-то числа они сочетались браком со своими избранницами. Почта работала с перебоями, и в одном случае наш приятель узнал о том, что он молодожен, лишь через шесть недель после «свадьбы». Стоит ли говорить, что мы отпраздновали это радостное событие, как только узнали о нем. Брак на расстоянии имел одно практическое преимущество, а именно то, что супруга солдата имела право на пособие.

К сожалению, оба упомянутых мною брака не выдержали проверки временем (шутка ли — семь лет не видеть супруга) и закончились разводом.
Глава 5

ГИБЕЛЬ «ИМПЕРАТРИЦЫ БРИТАНИИ»

И вот однажды вечером настала моя очередь рассказывать историю. Поскольку я все еще ждал, что в лагере вот-вот появится командир нашей субмарины, я решил не повествовать о том, как затонула наша подлодка, предоставив это Йенишу. Я поведал товарищам о гибели «Императрицы Британии».

Сначала я позволил себе кинуть маленький камешек в огород люфтваффе. Согласно сообщению, поступившему нам от летчиков, подбитое британское судно находилось в 50 милях от нас. К счастью, на самом деле корабль оказался ближе, иначе нам никогда бы его не догнать: «Императрицу Британии» быстро буксировали в направлении Северного пролива, чтобы укрыть судно в безопасном порту.

Наша субмарина следовала на север. Вскоре по правому борту мы заметили дымок. В этот самый момент в небе показался самолет, и нам пришлось на некоторое время уйти под воду. Когда наша субмарина снова поднялась на поверхность, мы увидели, что замеченный нами чуть раньше дымок уже превратился в огромное облако дыма. Это был дым от пожара, что пылал на борту «Императрицы Британии», за которой мы охотились.

26 октября этот огромный пароход Канадской тихоокеанской линии, следовавший из Гибралтара в Англию, был атакован немецкими бомбардировщиками дальнего действия. Несколько бомб угодило в судно, и на нем начался пожар. Команде корабля удалось локализовать пожар на корме, но на всякий случай пассажиры и часть команды были эвакуированы с судна. «Императрицу» взяли на буксир, а в качестве эскорта приставили к ней два небольших эсминца, которые должны были защитить корабль от вражеских субмарин. Кроме того, в воздухе барражировало несколько самолетов.

Пока было светло, мы держались на почтительном расстоянии от корабля, двигаясь параллельным курсом и постепенно догоняя «Императрицу». Те члены экипажа нашей субмарины, которые не были заняты на вахте, воспользовались передышкой, чтобы немного поспать, так как ночь нам, судя по всему, предстояла жаркая. Я тоже отправился вздремнуть. Когда меня снова позвали на мостик, уже стемнело. Мы находились на расстоянии трех миль от нашей жертвы и отчетливо видели громадный корабль, который тянули два буксира, а также два эсминца по правому и левому борту «Императрицы». Пожар на судне все еще не утих, и багровые языки пламени освещали корабль. На борту нашей субмарины «U-32» царила абсолютная тишина, нарушаемая лишь короткими командами, которые время от времени отдавал Йениш, уже разработавший план атаки. Мы медленно приближались к эскорту «Императрицы». Ближайший к нам эсминец следовал за кораблем на расстоянии от 1000 до 3000 ярдов, то обгоняя судно, то слегка отставая от него. Йениш решил вклиниться между эсминцем и кораблем. Это уже потом командиры подлодок взяли на вооружение другую тактику: пристроившись за эскортом, они с 3000 ярдов выпускали по намеченной цели несколько торпед, и, надо сказать, такая тактика себя оправдывала. Однако в 1940 году наши торпеды не способны были разить цель с такого расстояния, кроме того, мы постоянно испытывали трудности с наведением торпед на цель. Во время Норвежской кампании командиры субмарин не раз кусали себе локти, видя, как их торпеды проносятся мимо цели, поэтому в начале войны атака с расстояния около 300 ярдов считалась наиболее эффективной. На таком расстоянии даже неисправная торпеда могла нанести кораблю серьезный ущерб.

Вскоре расстояние между нами и «Императрицей» сократилось до 2000 ярдов. Эсминец прикрытия, двигавшийся зигзагами, теперь шел в направлении нашей лодки, и вскоре я уже ясно видел нос корабля и даже различал фигуры на мостике. Было очевидно, что нашу субмарину пока не заметили. Втайне я восхищался выдержкой командира. Будь я на его месте, я бы давно приказал погружаться или пустил бы в эсминец торпеду.

Когда расстояние между нами и эсминцем сократилось до 200 ярдов, он, наконец, повернул и снова направился к «Императрице». Йениш скомандовал полный вперед. Через 500 ярдов мы миновали буксиры, которые нас совсем не интересовали, и вот впереди показалась «Императрица Британии». Субмарина немного изменила курс и произвела выстрел. Две торпеды нырнули в воду и понеслись к намеченной цели. Через двадцать секунд они должны были пронзить стальной корпус «Императрицы».

В действительности же не прошло и десяти секунд, когда раздался первый взрыв. Огромный фонтан воды взвился в воздух прямо перед носом нашей субмарины, и «U-32» содрогнулась от носа до кормы. Торпеда взорвалась раньше времени. Пожалуй, хорошо, что мы не стали атаковать эсминец, иначе это была бы последняя атака в нашей жизни.

С другой торпедой проблем не возникло. Она попала точно в цель, о чем свидетельствовал оглушительный взрыв. На несколько секунд «Императрица Британии» озарилась зеленоватым светом, торпеда угодила прямо в центр судна. Но достаточно ли одной торпеды, чтобы потопить такой большой корабль?

Наша субмарина теперь была совсем рядом с кормой корабля. Эсминцы были приведены в полную боевую готовность, но пока местонахождение нашей субмарины было им неизвестно. Если мы хотели выбраться отсюда целыми и невредимыми, каждая секунда была для нас на вес золота, но Йениш хотел убедиться, что хорошо сделал свою работу, поэтому мы развернулись и выпустили по кораблю еще одну торпеду, поразившую корму «Императрицы».

Тем временем мы на полной скорости уходили от корабля, накренившегося на левый борт. Все наше внимание было обращено не на нашу жертву, а на ее эскорт. Было очевидно, что эсминцы понятия не имели, где находится наша субмарина. А через несколько минут «Императрица Британии» окончательно затонула.

Окрыленные успехом, мы тем не менее не забывали об осторожности и хотели как можно скорее убраться отсюда. Через час мы уже были в 15 морских милях от места катастрофы. Йениш приказал снизить скорость, задал курс и направил командованию радиограмму, сообщавшую о нашем успехе. Затем он отправился спать, а дежурные заступили на вахту.

Через несколько часов после гибели «Императрицы Британии» мы получили от командования лаконичную радиограмму, гласившую: «Браво, Йениш!» Радиограмма подняла нам настроение, но уже на следующее утро командование добавило в бочку меда ложку дегтя — ею стала очередная радиограмма, адресованная всем немецким субмаринам: «Всем! Буксиры тоже следует топить». Намек был ясен. Нам даже в голову не пришло атаковать пару буксиров. Впрочем, если бы мы даже и подумали об этом, то наверняка сочли бы буксиры недостойной для себя целью. Строго говоря, наше командование, конечно, было право: топить следует не только корабли, но и буксиры, с помощью которых враг доставляет в безопасный порт подбитое судно.

Когда я закончил свою историю о последних часах жизни «Императрицы Британии», которую все слушали с неослабевающим интересом, настало время для репетиции хора. Меня удивляло, с каким нетерпением мои товарищи ждали этих репетиций. И поражало то, сколько шума они производили во время своих распевок. Лишь спустя некоторое время меня посвятили в тайну: шум призван был отвлечь внимание охраны от работ по рытью туннеля. Наши охранники очень любили музыку и часто пели вместе с пленными. Это было нам на руку, потому что тогда они не слышали звона металла о камень.

Сначала те, кто рыл туннель, в целях маскировки использовали граммофон. В течение нескольких часов они крутили одну и ту же заезженную пластинку, чтобы заглушить шум, доносящийся из туннеля. Но вскоре произошел небольшой инцидент, который чуть было не расстроил наши планы. Одного из караульных до крайности раздражала эта бесконечная граммофонная музыка, и однажды вечером он, не сдержавшись, пустил пулю в окно комнаты, где стоял граммофон. Те, кто рыл туннель, бросились врассыпную, уверенные, что их тайна раскрыта.

На следующий день охранник предстал перед начальником лагеря и получил хороший нагоняй, а пленные могли продолжать свою работу, но уже без граммофонного прикрытия.

Тем временем туннель становился все длиннее и длиннее, и в один прекрасный день работа подошла к концу. Путь к свободе был открыт.
Глава 6

ПЛАНЫ ПОБЕГА

Каждому заключенному свойственно строить планы побега из тюрьмы, строили такие планы и мы, хотя наш энтузиазм несколько охлаждала мысль о том, что мы все равно скоро выйдем на свободу, как только наши войска ступят на британскую землю.

Мы прекрасно понимали, что, даже если удастся бежать из лагеря, нам придется преодолеть немало препятствий, прежде чем мы сумеем покинуть Англию и добраться до Германии. Во время Первой мировой войны мой дядя тоже бежал из плена, но ему удалось тайком пробраться на борт судна, идущего в нейтральную Голландию. Все остальное уже было просто. Сейчас морского сообщения между Британскими островами и континентом почти не было, а те несколько кораблей, что направлялись в Испанию и Португалию, тщательно досматривались с целью выявления безбилетников. Впрочем, для нас не существовало слова «невозможно».

Британцам, находившимся в немецком плену, приходилось гораздо легче. Если им удавалось бежать из лагеря, в Германии им оказывали помощь иностранные рабочие, а если они пробирались на родину через Голландию, Бельгию или Францию, им помогало Сопротивление, в результате многим британцам действительно удалось вернуться в Англию.

Я хотел бы рассказать об одном забавном случае, произошедшем в Канаде. Комендант лагеря, в котором мы находились, похвастался тем, что побеги британских офицеров гораздо чаще оканчиваются успешно, чем у нас, немцев, и рассказал историю об одном таком побеге.

Двум британским военнопленным где-то удалось раздобыть робы маляров. С лестницей и банками краски они средь бела дня проследовали через весь лагерь якобы для покраски забора. Никто не обратил ни малейшего внимания на этих рабочих, даже когда они с помощью лестницы перелезли через забор и принялись красить его с другой стороны. Нужно ли говорить, что задолго до того, как работа была окончена, эти двое бесследно исчезли.

Комендант лагеря искренне восхищался изобретательностью этих британских офицеров.

Мы тоже не остались равнодушны к поведанной нам истории, и тремя днями позже двое наших товарищей сыграли с комендантом ту же самую шутку. Они тоже сделали вид, что красят столбы, на которых крепилась колючая проволока, а потом точно так же исчезли. К сожалению, через два дня их поймали в Торонто. Какой-то слишком сообразительный парикмахер решил, что эти двое «выглядят совсем как фрицы», и сообщил в полицию. Да, нашим товарищам не повезло, но их побег доказал, что немецкие пленные оказались не менее изобретательными, чем их британские коллеги, а канадские охранники не умнее немецких.

В то время как мы всем сердцем рвались на волю, наши охранники так же страстно желали, чтобы мы оставались там, где мы есть, и старались неукоснительно выполнять свой долг. Наш лагерь был окружен двумя рядами колючей проволоки, а на каждом углу стояли вышки, с которых охранники могли осматривать территорию лагеря. По ночам колючая проволока по всему периметру освещалась прожекторами. Мне никогда не приходилось видеть, чтобы в британских лагерях для пущего эффекта по колючей проволоке пускали ток, да в этом и не было необходимости: это препятствие и без того выглядело внушительно. И все-таки некоторым нашим товарищам удалось преодолеть его.

Одним из таких смельчаков был молодой лейтенант. Он воспользовался шумом, который поднял наш хор, перекусил проволоку кусачками и исчез в вечернем тумане.

Его тоже вскоре поймали и прописали ему обычное наказание для беглецов: он двадцать восемь дней отсидел в карцере. На время пребывания в карцере его денежное содержание было урезано, но он не страдал от финансового кризиса, поскольку остальные пленные устроили складчину и возместили потерю. Никакого более сурового наказания для беглеца не последовало, так как в Англии попытка бегства считалась простительным грехом.

Проще всего было покинуть лагерь через главные ворота, но для нас по понятным причинам выйти через них было сложнее, чем преодолеть колючую проволоку. Для того чтобы проникнуть за ворота, нужно было стать невидимкой. Некоторые пленные пытались бежать, спрятавшись в мусорных баках или бельевых корзинах из прачечной. Один заключенный прицепился к днищу машины коменданта лагеря. Еще один умудрился втиснуться в пианино, которое выносили из лагеря с целью ремонта. Некоторые из этих попыток оказались успешными, и охранники стали тщательно осматривать все, что выносилось за пределы лагеря. Учитывая это, один из наших товарищей принял на вооружение другую тактику: он сшил себе британскую форму и попросту вышел за ворота. После этого охранники обзавелись списком всех служащих лагеря, и каждый, кто покидал лагерь или входил в него, а также все посетители расписывались в этом списке. То есть британцы старались всеми возможными способами осложнить нам жизнь.

Хорошая возможность для побега могла представиться, когда мы покидали лагерь, чтобы поиграть в футбол, но нам не разрешали выходить за пределы лагеря, пока мы не давали обещание, что не будем пытаться бежать. Комендант лагеря прекрасно понимал, что наша честь — лучший охранник. Подобная ситуация возникла и в Канаде, но комендант тамошнего лагеря не решился положиться на наше честное слово и стал настаивать на вооруженной охране. Тогда мы отказались от футбола и предпочли остаться за колючей проволокой.

Классическим способом побега, конечно, считается подкоп, и в Суонвике условия для этого были самые подходящие. Здание, в котором мы жили, стояло рядом с забором из колючей проволоки, поэтому туннель должен был быть длиной всего около 25 ярдов. Вдобавок почва здесь была глинистая. Рыть туннель, конечно, было нелегко, но, по крайней мере, не приходилось опасаться его обрушения, да и подпорок, которые так трудно было достать, требовалось немного.

Когда я прибыл в лагерь, туннель был уже наполовину готов. Вход в него находился в угловой комнате, как самой близкой к проволочному ограждению. Доски пола надежно скрывали вход в туннель. Сначала была вырыта шахта глубиной около 10 футов. Извлекаемая из подкопа глина в свертках доставлялась на чердак, где рассыпалась между стропилами и так тщательно утрамбовывалась, что сразу ее трудно было заметить.

Эта часть работы была относительно простой. Трудности начались, когда дело дошло до самого туннеля. Чтобы избежать обрушения сводов, туннель нужно было делать достаточно широким, чтобы по нему спокойно мог проползти человек. Работавший в конце туннеля наполнял мешок землей и по цепочке передавал назад. Работа была чрезвычайно утомительной и продвигалась медленными темпами, а потом кто-то предложил проложить небольшие рельсы и смастерить небольшую тележку, на которой можно было вывозить землю. Землекоп наполнял тележку землей, подавал сигнал, и тот, кто находился у входа в туннель, тянул тележку к себе и опустошал ее. «Рельсы» и колеса тележки были сделаны из старых консервных банок. Из них мы также сделали нечто вроде вентиляционной трубы, через которую человек мехами нагнетал свежий воздух в туннель, чтобы рывший туннель бедняга не задохнулся. У входа в туннель горел фонарь, представлявший собой что-то вроде шахтерской лампочки.

Особенную сложность представляло укрепление сводов нашего туннеля, потому что раздобыть древесину для подпорок было не так-то легко. Мы тащили все, что подворачивалось нам под руку, а инструменты либо воровали у рабочих, приходивших в лагерь, либо мастерили сами. Однажды мы стянули у рабочих клещи. Несколько часов рабочие искали их, но безрезультатно. К тому времени клещи уже находились в туннеле.

Кроме всего прочего, нам надо было следить, чтобы нас не застали врасплох охранники. Я уже рассказывал о той роли, которую сначала играл граммофон, а затем наш хор. Вдобавок мы выставляли часовых, которые должны были заранее предупредить нас о появлении лагерной охраны. Через некоторое время комендант лагеря заподозрил, что мы роем туннель, и отправил на его поиски группу охранников, вооруженных металлическими прутами, с помощью которых те пытались обнаружить местонахождение туннеля, но безуспешно. Позже мы предприняли контрмеры, а именно стали делать наши туннели глубже, насколько позволяли грунтовые воды.

Организатором работ по рытью туннеля выступил капитан Фёзе из люфтваффе. До войны он служил в полиции и хорошо разбирался в подкопах. Он ввел такую конспирацию, что даже многие из наших товарищей не подозревали о существовании туннеля и сильно удивились, узнав однажды вечером о побеге пятерых заключенных.

Однако прежде, чем наш план удался, нам пришлось пережить несколько страшных мгновений. Прежде всего количество глины, которую нам надо было прятать, все увеличивалось, и в конце концов ее стало так много, что потолки в комнатах верхнего этажа пошли буграми. В одном месте потолок вообще не выдержал груза земли и проломился, но мы так искусно залатали его простыней, что охрана так никогда и не догадалась о случившемся.

Самыми опасными днями для нас были субботы, когда комендант лагеря лично производил осмотр наших комнат. В это время нам полагалось сидеть по комнатам и ждать его появления. В сущности, комендант был неплохим человеком, и я всегда жалел, что вынужден видеть в нем только врага. Когда в течение недели произошло сразу несколько успешных побегов, комендант лишь насмешливо заметил:

— Кажется, это любимый вид спорта немцев.

Комендант лагеря всегда прибывал в сопровождении своей свиты, а эти джентльмены вечно совали свой нос в самые укромные места наших комнат, что приводило нас в некоторое замешательство. Мы постоянно пребывали в страхе, что во время такой проверки наш туннель непременно обнаружат. Ситуация осложнялась еще и тем, что нам приходилось проносить изъятую из туннеля глину через комнату, а стоило этой глине высохнуть, как она покрывала все великолепной красной пылью, от которой очень трудно было избавиться. Когда наши товарищи, копавшие туннель, вылезали на свет божий, они походили на краснокожих индейцев, и, чтобы окончательно уничтожить всякие следы пребывания в туннеле, им требовалось немало воды и мыла.
Глава 7

ЛЕЙТЕНАНТ ФОН ВЕРРА ПРИНИМАЕТ МЕРЫ

Над рытьем туннеля трудилось около двадцати человек, но с самого начала существовала договоренность о том, что массового побега не будет. Бежать должны были группами не более чем по пять человек. Массовый побег означал немедленное разоблачение и значительно уменьшал шансы беглецов на успех. На наш взгляд, попытку должны были предпринять те, кто лучше всего мог справиться с трудностями, которые ждали беглецов за пределами лагеря. Все остальные должны были утешать себя мыслью, что, если после побега туннель не обнаружат, в следующий раз наступит их очередь.

Работать, зная, что не сможешь воспользоваться плодами своего труда, было, честно говоря, нелегко. Это требовало высокой степени самоотречения и самопожертвования, так как, во-первых, это была тяжелая и грязная работа, а во-вторых, над нами постоянно висела угроза разоблачения. Каждый раз, когда охранник заходил в соседнюю комнату, у нас сердце в пятки уходило. Если бы наш туннель был обнаружен, мы все очутились бы в карцере.

По мере того как продвигалась работа, все чаще и чаще возникал вопрос, кто же войдет в число беглецов. Во-первых, человек должен был свободно говорить по-английски, но, поразмыслив, мы пришли к неутешительному выводу, что это условие невыполнимо. Австриец по имени Вагнер, лейтенант из люфтваффе, был наиболее близок к идеалу, благодаря тому что в свое время несколько месяцев провел в Штатах. Он говорил по-английски с американским акцентом, но это не имело большого значения. Английский язык остальных был еще дальше от совершенства.

Вторым условием была подходящая внешность. При случае человек должен был иметь возможность выдать себя за англичанина или скандинава. В этом отношении наивысший балл получил капитан Крамер из люфтваффе. Подобно Фанельсе и многим другим, Крамер тоже выпрыгнул с парашютом из подбитого самолета. Он приземлился во владениях одного британского офицера, который, по несчастливой случайности, как раз за несколько дней до этого потерял мать, погибшую во время воздушного налета на Лондон. Понятно, что, учитывая эти обстоятельства, этот англичанин был не слишком дружелюбно настроен по отношению к немцам в целом и к немецким летчикам в частности. Поэтому он набросился на Крамера и отметелил его до полусмерти.

Такое обращение со стороны британцев, к счастью, встречалось чрезвычайно редко, и оно не осталось безнаказанным. Например, офицер этот вскоре предстал перед военным судом и был понижен в звании. Несмотря на все пережитое, в Крамере по-прежнему жило отчаянное желание вернуться на фронт.

Следующим кандидатом в нашем списке был лейтенант Вильгельм, крупный и сильный мужчина со светлыми волосами и голубыми глазами, который легко мог сойти за шотландца. Кроме того, он был весьма неразговорчив и вряд ли привлек бы чье-то внимание.

Затем мы выбрали лейтенанта Маннхардта, коренастого и мускулистого парня, обладавшего безрассудной смелостью.

Пятым в этой партии был лейтенант Франц фон Верра, тоже из люфтваффе, который являлся идейным вдохновителем этого побега. В то время ему было двадцать шесть лет, он был невысок, но крепкого телосложения. Как многие невысокие люди, он всегда держался очень прямо, чтобы казаться выше ростом. Он всегда стремился быть в центре событий, одобрение и похвала окружающих были необходимы ему как воздух. Но фон Верру нельзя было назвать выскочкой, никто не ставил под сомнение его храбрость и находчивость.

В лагере у него уже сложилась репутация специалиста по побегам, так как ранее ему удалось бежать из лагеря Гриздейл через подвал для хранения угля. Он пробыл на свободе всего несколько дней и был схвачен во многом благодаря тому, что у него не было определенного плана дальнейших действий. Фон Верра провел в карцере двадцать один день, затем его перевели в лагерь номер 13, в Суонвик. Его первая неудача не ослабила его решимости, и он постоянно твердил нам о том, как важно правильно организовать побег.

— Сбежать из лагеря довольно трудно, — говорил фон Верра, — но по сравнению с тем, что ждет тебя за его пределами, это представляется самым легким. Проблемы начинаются, когда ты, немец, оказываешься один на один с сорока двумя миллионами англичан.

Но фон Верра уже знал, как обвести их вокруг пальца.

Я летчик, — сказал он, — так почему бы мне тайком не проникнуть на борт самолета? Я полечу домой. Никто никогда раньше не делал этого, поэтому англичане не ожидают подвоха с этой стороны.

План фон Верры выглядел нереальным, и мы лишь скептически покачали головой. Его шансы были равны нулю. Нет, если забраться в самолет, то улететь на нем, конечно, можно. Возникает только один вопрос: как же захватить самолет? В общем, эта идея показалась нам нелепой. Но для фон Верры она таковой не была.

— Я прикинусь голландским летчиком, — уверенно заявил он. — Я достаточно хорошо говорю по-голландски, чтобы внушить доверие англичанам. А в летной форме все летчики на одно лицо.

Дни напролет он сидел в своей комнате, продумывая план побега. Он хотел подготовить ответы на любые вопросы, которые ему могли задать, и старательно заучивал ответы на память, считая, что даже самый неудачный ответ может звучать убедительно, если не выказывать страха и колебаний. Говорить фон Верра собирался на смеси английского и голландского языков.

В соответствии с планом фон Верра должен был добраться до ближайшего британского аэродрома, рассказать там историю о своем возвращении с боевого вылета и о вынужденной посадке, а затем попросить самолет, чтобы «вернуться на базу».

Этот план казался дерзким, но при благоприятном стечении обстоятельств можно было рассчитывать на удачу. Майор Фанельса, которому фон Верра рассказал о своем плане побега, дал несколько ценных советов и провел с фон Веррой что-то вроде репетиции. Майор Фанельса играл роль британского коменданта аэродрома, а фон Верра пытался как можно убедительнее изложить ему свою историю. Фанельса придумывал все новые и новые вопросы, которые при данных обстоятельствах могли бы возникнуть у англичанина.

Некоторые из ответов были сочтены неубедительными, и фон Верре пришлось сначала изобретать, а потом заучивать наизусть другие ответы. Затем последовала еще одна репетиция. Роль коменданта аэродрома играл другой наш товарищ. На этот раз, к удовлетворению присутствовавших, все прошло гладко. У майора Фанельсы было только одно замечание.

— Не торопитесь так, когда отвечаете, — сказал он, — иначе становится ясно, что вы выучили ответы наизусть.

После этого Фанельса, фигурально выражаясь, благословил предстоящий побег. Однако тут возникал еще один вопрос: даже если предположить, что фон Верре повезет и ему удастся захватить самолет и взлететь, то где гарантия, что при подлете к немецкому аэродрому его не собьют свои же? Мы предложили фон Верре воспользоваться парашютом, но он решительно заявил, что посадит самолет на аэродроме, чего бы ему это ни стоило. Для фон Верры это была неотъемлемая часть всего мероприятия, его главный козырь.

Британский аэродром, до которого планировал добраться фон Верра, находился к югу от лагеря, две другие группы беглецов должны были направиться на восток и запад соответственно. Целью одной группы был город Гулль на востоке, другой — Ливерпуль на западе. У беглецов было немного английских денег, вырученных от продажи разных мелочей британским охранникам, поэтому они предполагали воспользоваться обычным транспортом — автобусами и поездами, — чтобы добраться до мест назначения. Один только Вагнер считал свой английский достаточно беглым, чтобы воспользоваться попутками.

Поскольку мы, подводники, имели при себе достаточно гражданской одежды, проблемы, во что одеть беглецов, не возникло. Фон Верре повезло: от одного из пленных ему достался новехонький комплект летной формы. Это был экспериментальный образец, который в нашей армии пока еще не ввели, поэтому определить его немецкое происхождение было затруднительно. Фон Верра лично изготовил знаки отличия, принятые в голландской армии, и пришил их к форме.

К середине декабря туннель был готов, к этому времени завершились и все остальные приготовления к побегу. Майор Фанельса первым прополз по туннелю, чтобы убедиться, что все в порядке и побегу ничто не помешает. По нашим расчетам, выходное отверстие туннеля должно было находиться за забором сада, который мог надежно скрыть беглецов от бдительных часовых на вышках. После побега отверстие туннеля предполагалось надежно укрыть дерном. Мы надеялись, что туннель не найдут и мы снова сможем использовать его. Однако наши худшие опасения оправдались: в конце концов туннель был обнаружен.
Глава 8

ПОБЕГ

Операция «Побег» была назначена на 20 декабря. Большую часть дня пятеро беглецов пролежали в своих кроватях, чтобы набраться сил перед предстоящим походом. Но полноценно отдохнуть им не удалось — слишком велико было нервное напряжение. Раньше, перед воздушными налетами на Англию, они спали как младенцы и вскакивали с постели за несколько минут до вылета, но теперь их мозг был занят обдумыванием предстоящих им трудностей.

День тянулся мучительно долго. Наконец, за окном сгустились сумерки. Лишь несколько человек в лагере знали, что на этот день назначен побег. Как обычно, мы все собрались в холле на перекличку, после которой началась репетиция хора.

Тем временем работа по прокладке туннеля продвигалась своим чередом. Мы определили место, в котором должен был находиться выход, но как выяснить, не ошиблись ли мы в своих расчетах? Из окна комнаты на верхнем этаже наш наблюдатель с тревогой вглядывался в тропинку, разделявшую два сада. Сторожевая вышка, на которой клевал носом часовой, находилась всего в 30 футах от тропинки. «Мы смотрим внутрь, а вы наружу, — сказал нам как-то один из часовых. — Вот и вся разница». Но существовал еще один нюанс: часовым не приходилось рыть туннель…

Наш наблюдатель внимательно всматривался в темноту за окном. Он должен был условным стуком подать нам сигнал в случае, если часовой на вышке проявит подозрительную активность. Но часовой тайком закурил, и все его внимание было сосредоточено на сигарете.

Наш впередсмотрящий по-прежнему ничего не видел и уже начал беспокоиться. Может быть, что-нибудь не так с туннелем? Может быть, наши расчеты неверны и выход оказался в другом месте? Тем временем на первом этаже вовсю завывал хор: «Мы идем в поход на Англию!» Британского часового совершенно не интересовало, на кого собрались в поход пленные, он по-прежнему наслаждался своей сигаретой. Внезапно наш наблюдатель встрепенулся. Ему показалось, что на тропинке мелькнула какая-то тень, но, как он ни всматривался, больше ничего не увидел. Может быть, он ошибся? Прошло еще полчаса. К удивлению наблюдателя, хор внезапно прекратил свое пение. Что случилось? Неужели побег решили отложить? На лестнице послышались шаги.

— Что случилось? — тревожно прошептал наблюдатель, когда в комнату вошли его товарищи. — Побег не удался?

— Разумеется, удался. Что с тобой? Ты что, заснул? Все пятеро благополучно выбрались из туннеля.

Часы показывали десять вечера, и за окном было темно, хоть глаз выколи. В запасе у беглецов было около десяти часов, прежде чем их отсутствие могло быть обнаружено. Они могли успеть уйти очень далеко. В это время им нетрудно будет сесть на автобус. Как раз сейчас многие возвращаются из кино или пабов. Если один-два молодых человека незаметно смешаются с толпой, кто их заметит?

Когда все остальные обитатели лагеря мирно спали, строители туннеля, не принимавшие участия в побеге, старательно заметали все следы своей деятельности. Когда на следующее утро станет известно о побеге, все закоулки лагеря тут же будут тщательно обысканы. Поэтому наши товарищи изо всех сил старались затруднить охранникам работу. Наконец, они старательно замаскировали вход в туннель, поставили над ним кровать и легли спать, надеясь на лучшее.

Единственное, чем мы могли помочь беглецам, — скрывать их отсутствие как можно дольше. В Суонвике нам не приходилось по утрам выстраиваться на поверку. Нас пересчитывали, когда мы покидали наши комнаты, отправляясь на завтрак. Мы решили, что пять человек должны незаметно проскользнуть обратно в свои комнаты, после того как их посчитают, а затем снова выйти, чтобы их посчитали второй раз вместо отсутствующих. Таким образом, наши беглецы получали в свое распоряжение еще двенадцать часов свободы. Пока все шло хорошо, и мы надеялись, что этот наш трюк тоже сработает.

Война длилась уже довольно долго, и беглецы с обеих сторон демонстрировали дьявольскую изобретательность. Насколько я знаю, несколько трюков так и не были раскрыты, и сейчас еще не время говорить о них — кто знает, вдруг они еще могут пригодиться заключенным? Но о некоторых хитростях я бы хотел рассказать.

Во время поверки мы стояли в два, а иногда и в три ряда. Решено было соорудить чучело и поставить его между двумя пленными вместо беглеца, чтобы казалось, будто на поверке присутствует должное количество пленных. В канадском лагере мы пользовались этой хитростью в течение четырех дней, и у нашего беглеца, таким образом, была солидная фора. Лицо чучела было изготовлено из мыла и раскрашено. Оно было так искусно сделано, что на первый взгляд казалось лицом человека. Главная трудность с этим чучелом состояла в том, что нужно было как-то незаметно принести его на поверку, а потом так же незаметно унести обратно. Значит, это должно было быть разборное чучело.

Нам удалось решить все проблемы, связанные с использованием чучела, и мы могли бы использовать его бесконечно, однако канадцы, наученные горьким опытом, поумнели. Они поймали беглеца, но скрыли от нас этот факт. Они хотели выяснить, каким образом нам удается поддерживать нужное количество заключенных, несмотря на то что один из пленных отсутствовал, поэтому на следующей поверке они заставили нас маршировать мимо охранников. Наше мылолицее чучело маршировать, разумеется, не могло, поэтому количество заключенных тут же уменьшилось на одного. Загадка разрешилась, когда охранники обнаружили останки чучела. После этого на всех поверках мы должны были ходить строем и выкрикивать свои имена.

Скрывать отсутствие одного человека было относительно просто, но когда бежало сразу несколько пленных, задача многократно усложнялась. Однако во время большого побега из лагеря номер 10 к северу от Онтарио в марте 1940 года пленным удалось скрывать отсутствие двадцати восьми человек! И вот как они это сделали: роя туннель для побега, пленные прорыли еще несколько соединявшихся друг с другом ходов, связывавших различные бараки. Поскольку поверка проводилась не одновременно во всех бараках, а в порядке очереди, то как только она завершалась в одном бараке, необходимое количество человек поспешно переползало по туннелю в следующий барак и так далее. К сожалению, в этом случае все беглецы были пойманы, а туннели обнаружены.

Каждый успешный побег влек за собой неприятные последствия для пленных, оставшихся в лагере. Начинались бесконечные проверки и обыски. Однажды в Канаде мы вынуждены были простоять всю ночь под дождем на площади перед бараками, пока охранники не нашли подземный ход. Еще несколько бессонных ночей мы провели в канадском лагере Боуманвиль после того, как охранники обнаружили отсутствие одного пленного. В таких случаях нас вызывали по одному, сравнивали лица с фотографиями из досье. Только после этой проверки пленному разрешалось лечь спать. Поскольку канадцы, проводя такую проверку, всегда вызывали заключенных в алфавитном порядке, мне катастрофически не везло. Буква, с которой начиналась моя фамилия, шла в конце алфавита, и я ложился спать одним из последних.

В Канаде побег из лагеря для военнопленных считался преступлением, в отличие от лагерей британских, где отдавалось должное спортивной стороне мероприятия и где побег считался проверкой на сообразительность. В Канаде в случае побега одного заключенного все остальные его товарищи лишались своих «привилегий». К примеру, на неопределенное время закрывалась столовая, или переставали показывать фильмы, или нас лишали прогулок. Поскольку такого рода деяния считались коллективными наказаниями, запрещенными Женевской конвенцией, мы строчили жалобы в Красный Крест. Формально там поддерживали наш протест, но на деле существовало много способов наказания пленных, и Красный Крест тут был бессилен. Через некоторое время нам, разумеется, постепенно возвращали все наши «привилегии»… до следующего побега. А побеги происходили регулярно, потому что, хотя шансы на успех были невелики, своими побегами мы доставляли неприятность врагу: чтобы предотвратить новые побеги, требовалось усилить охрану лагерей и задействовать немалое количество охранников, другими словами, этих солдат нельзя было послать на фронт. Таким образом, регулярно устраивая побеги, мы делали то, что в наших силах, чтобы помочь нашим товарищам, сражающимся на фронте.
Глава 9

«ТУДА И ОБРАТНО?»

К счастью, ночь, в которую наши беглецы покинули лагерь, выдалась не очень холодной, несмотря на то что на дворе стоял декабрь. В запасе у наших беглецов было около десяти часов, а если нам удастся скрыть их отсутствие во время утренней поверки, то и больше. Но как только побег будет раскрыт, в лагере немедленно поднимется тревога, поэтому для беглецов очень важно было отойти от лагеря на возможно большее расстояние. Это нужно было сделать также и потому, что жители окрестных селений прекрасно знали друг друга и с подозрением смотрели на каждого незнакомца.

Первым из туннеля выбрался фон Верра, за ним последовали Крамер и Маннхардт, которые направились в северо-восточном направлении. Они шли по дороге, прячась от проезжающих машин и пешеходов. Через два часа пути, удалившись от лагеря, по их подсчетам, на расстояние около пяти-шести миль, Крамер и Маннхардт решили рискнуть и сесть на автобус. Они направились к ближайшей остановке и залезли в автобус, следующий в Ноттингем.

Автобус, который, как они знали, совершал регулярные рейсы между Ноттингемом и Дерби, был переполнен, поэтому никто не обратил на беглецов внимания, за исключением кондуктора, который потребовал купить билеты.

— Два до Ноттингема, пожалуйста, — сказал Крамер и протянул кондуктору мелочь. Он очень тщательно заучил эти слова.

— Туда и обратно?

Это был непредвиденный удар. Крамер очень плохо знал английский язык, и понятия не имел, о чем спрашивает кондуктор.

— Да, — осторожно ответил Крамер.

Кондуктор покачал головой и обратил свое внимание на других пассажиров, которые входили в автобус. Затем он вернулся к нашим беглецам и снова повторил свой вопрос:

— Туда и обратно?

— Два до Ноттингема, — повторил Крамер и почувствовал, как у него на лбу собираются капельки пота.

Не получив внятного ответа, кондуктор адресовал этот угрожающий вопрос Маннхардту, который ограничился коротким «да» и уставился в окно, словно дальнейшее развитие событий его ничуть не интересовало.

Кондуктор снова покачал головой и дал каждому по билету. Беглецы так и не узнали, были ли эти билеты лишь в одну сторону или нет, но, во всяком случае, стоили они не слишком дорого. Заметив, что кондуктор не сводит с них глаз, Крамер воспользовался подвернувшимся шансом и сумел незаметно покинуть автобус. Это случилось в пригороде Ноттингема. Маннхардт продолжил путешествие в Шеффилд, где они договорились воссоединиться. Однако подозрения кондуктора к этому времени настолько окрепли, что он велел водителю притормозить у полицейского участка и сообщил о странном пассажире. Маннхард попытался сбежать, но полицейские окружили его и, в конце концов, сообща одолели. Поскольку Маннхардт был не из тех, кто позволит себя арестовать, завязалась драка, следы от которой можно было потом видеть на его теле.

Очутившись в Ноттингеме, Крамер «нашел» велосипед, с помощью которого собирался добраться до Шеффилда. Однако велосипед оказался неисправен. Когда Крамер попытался нажать на педаль, соскочила цепь. Он свернул в переулок, чтобы посмотреть, нельзя ли починить велосипед, как вдруг перед ним материализовались пара полицейских. Они задали Крамеру несколько вопросов, на которые тот не смог убедительно ответить. «Вам лучше проследовать с нами в участок», — предложили полицейские. Крамер решил не сопротивляться. Когда дорога пошла под гору, он неожиданно вскочил на велосипед и ринулся вниз, оставив полицейских в сотне ярдов позади. К несчастью, вскоре дорога снова пошла в гору. Крамер изо всех сил нажимал на педали, но его «позаимствованный» велосипед скоро встал как вкопанный. Через секунду в глазах у него потемнело — из соображений безопасности один из настигших его полицейских набросил на голову Крамера свой плащ. Беглеца сковали наручниками. В полицейском участке пришли к выводу, что Крамер — беглый военнопленный. Отрицать это было бессмысленно.

Все это случилось через три часа после того, как беглецы покинули туннель. Преимущество, на которое они так рассчитывали, стремительно таяло. По нашим расчетам, побег должны были обнаружить не раньше, чем через десять часов, а нас вытащили из постелей в полночь. После поверки обнаружилось, что отсутствует не один, а сразу пятеро пленных.

Вся полиция страны немедленно была поднята по тревоге, а телетайпы и телеграфы повсюду разнесли новость: «Четыре военнопленных немецких офицера совершили побег из лагеря номер 13 в Суонвике». Чуть позже были сообщены их имена, звания и детальное описание внешности каждого беглеца. Наверное, только сами беглецы не знали о поднятой вокруг них шумихе. Они все еще рассчитывали на преимущество в несколько драгоценных часов и наивно полагали, что до следующего утра они могут не предпринимать особых мер предосторожности, поскольку до утренней поверки их вряд ли хватятся.

Тем временем Вагнер и Вильгельм направлялись на запад. Сделав большой крюк вокруг лагеря и городка Суонвик, они прошли несколько миль по полям и лишь через несколько часов осмелились выйти на дорогу. Добравшись до первого населенного пункта, они остановились у заправочной станции в надежде поймать какой-нибудь грузовик. Машина за машиной проезжали мимо, а беглецы даже не пытались остановить их. Вагнер хоть и был знаком с американским обычаем ловить попутные машины, голосуя на дороге, но не был уверен, что это принято в Англии. Время шло, и Вагнер уже решил рискнуть, когда рядом вдруг притормозил вожделенный грузовик. Водитель вышел, чтобы заправить машину.

— Куда вы направляетесь? — спросил его Вагнер.

— В Ливерпуль.

— А нам как раз туда. Подвезете?

Водитель взглянул на двоих молодых людей. Они не вызвали никаких подозрений, и он согласился подбросить их до города.

— Ладно, залезайте, — сказал он, показывая на кабину грузовика.

Однако это совсем не устраивало Вагнера. Вильгельм просто не в состоянии был просидеть несколько часов в полном молчании, а любое его слово могло стать роковым. Кроме того, Вагнер не слишком доверял своему английскому, подозревая, что не сможет выдержать долгий разговор, особенно если водитель начнет задавать вопросы. Он протянул водителю пачку сигарет.

— Мы очень устали, — сказал Вагнер. — Можно нам расположиться в кузове?

Водитель, уже предвкушавший приятную беседу, нехотя взял сигареты и откинул борт грузовика. Беглецы забрались в кузов и устроились среди пустых ящиков. Водитель поднял борт, сел в кабину, и грузовик тронулся.

— Пока все идет хорошо, — сказал Вагнер.

— Будем надеяться, что удача от нас не отвернется, — отозвался Вильгельм.

И действительно, некоторое время удача была на их стороне. По ровной дороге грузовик стремительно несся к месту своего назначения. Беглецы устроились так, чтобы видеть местность, через которую они проезжали. Они закурили, и время от времени посматривали в карту, которая была у Вильгельма. Это была простенькая карта из школьного атласа, но там была отмечена дорога, по которой они теперь двигались. Они миновали Бакстон и Стокпорт и около трех часов утра въехали в пригород Манчестера. Тут на всем лежал отпечаток недавнего воздушного налета: повсюду пылали пожары, многие дома лежали в руинах. Отсветы пламени озаряли людей, копошащихся у развалин.

Грузовик медленно прокладывал себе путь по улицам, заваленным обломками зданий. Два немецких летчика в кузове грузовика чувствовали себя весьма неуютно. Сейчас они впервые видели, во что превращались английские города после налета люфтваффе. Всего несколько месяцев назад они сами бомбили такие же города.

— Если бы они только знали… — прошептал Вагнер.

— Они бы с удовольствием перерезали нам горло от уха до уха, — мрачно сказал Вильгельм.

Через некоторое время, которое показалось двум беглецам вечностью, грузовик покинул разрушенный город и снова набрал скорость. Манчестер остался позади, впереди лежала дорога на Ливерпуль. Беглецы растянулись в кузове, надеясь немного поспать, но едва они успели закрыть глаза, как грузовик неожиданно остановился.

— Вряд ли это очередная заправка, — сказал Вильгельм, и они осторожно выглянули из кузова.

Увиденное не слишком их обрадовало. Грузовик был остановлен полицейским патрулем, и теперь двое полицейских о чем-то разговаривали с шофером. Но наши беглецы не теряли оптимизма. В конце концов, никто еще не знал об их побеге, а шофер мог и не упомянуть о двух пассажирах, ему ведь не разрешалось брать попутчиков.

Они увидели, как шофер снял кепку и почесал в затылке. Вагнер напряг слух, стараясь расслышать разговор, а потом с замиранием сердца уловил слова «сбежавшие фрицы». Вагнер не слышал, что ответил шофер, но его жест в сторону кузова был достаточно красноречив. Вагнер схватил товарища за руку.

— Они идут сюда, — прошептал он.

Через минуту борт грузовика был откинут.

— Эй вы, вылезайте, — раздался решительный голос.

— А в чем дело? — осведомился Вагнер, призвав на помощь весь свой английский язык.

— Проверка удостоверений личности.

Разумеется, у беглецов не было никаких удостоверений, и тут даже Вагнер с его английским не мог надеяться выйти сухим из воды. Все подозрительные личности, не имевшие при себе удостоверений, препровождались в полицейский участок для установления личности. Нашим беглецам не оставалось ничего другого, как во всем признаться. На ночь их разместили в одиночных камерах, а на следующее утро отправили назад, в лагерь номер 13, где они заняли карцеры по соседству с Крамером и Маннхардтом.

Но фон Верра все еще был на свободе.
Глава 10

«МНЕ НУЖЕН САМОЛЕТ!»

Первым прошел через туннель лейтенант Франц фон Верра. Он был основной движущей силой всего предприятия, проделал большую часть работы, и поэтому именно он первым вышел на свободу.

20 декабря вечерняя поверка закончилась к половине девятого. Пятеро беглецов и их помощники отправились прямиком в угловую комнату, где под полом скрывался вход в туннель и, не тратя времени, принялись за работу. Фон Верра облачился в голландскую летную форму, а поверх нее напялил грязную робу, в которой он рыл туннель в течение последних шести недель. Тем временем остальные открыли вход в туннель и зажгли свет. Молча пожав руки товарищам, фон Верра нырнул в туннель.

«Удачи!» — донеслось ему вслед. «Да уж, удача мне понадобится», — подумал он. Туннель был очень узким, и фон Верра медленно продвигался вперед, отталкиваясь локтями. Сейчас он с благодарностью вспоминал физические упражнения, которые нас заставляли проделывать на площади перед бараками. Теперь они сослужили ему хорошую службу. Добравшись до вертикальной шахты туннеля, фон Верра встал на ноги. «Выключите свет!» — прокричал он по вентиляционной трубе. Свет погас, и фон Верра принялся за работу.

Было около девяти часов вечера. Фон Верра энергично ковырял землю большой ложкой. После десяти минут тяжелой работы ложка наконец вышла на поверхность. Фон Верра положил на голову квадратный кусок картона и постепенно начал надавливать на верхний слой почвы. Слой дерна подался, и выход из туннеля был открыт. Фон Верра осторожно отложил в сторону картонку со слоем дерна, которой последний из беглецов должен был закрыть выход из туннеля.

Фон Верра с легкостью выбрался из туннеля. Луна еще не взошла, и вокруг царила непроглядная тьма. Однако фон Верра заметил, что выход из туннеля находится именно там, где он и должен был находиться по нашим расчетам, — на тропинке, разделявшей два заброшенных сада. Позади на некотором расстоянии темнел наш барак.

С того места, где он стоял, фон Верра не видел сторожевой вышки, а это означало, что и часовой на вышке не мог видеть фон Верру, даже если бы вдруг включил прожектор. Все шло в соответствии с нашим планом, но не стоило терять времени, и фон Верра отправился в поход. Пригнувшись, он миновал забор лагеря, затем побежал прочь.

Прежде чем фон Верра добрался до дороги, ему пришлось перелезть через два забора. По одну сторону от дороги расположился ряд домов, по другую сторону тянулись поля. Они не выходили прямо к шоссе, как в Германии, а были отгорожены от дороги стеной, через которую фон Верре тоже пришлось перелезть. Увидев простиравшиеся за стеной луга, фон Верра обрадовался: пока что он не хотел выходить на дорогу. Остальные беглецы были одеты в гражданскую одежду, поэтому им легче было смешаться с другими людьми, но фон Верра в его голландском обмундировании решил скрываться от посторонних взглядов как можно дольше. Поэтому он пошел вдоль стены, держа курс на юг. Через каждые 100 ярдов ему встречались поперечные стенки, через которые надо было перелезать. Однако они были невысоки, и для фон Верры это не составляло особого труда. Некоторые поля были вспаханы, но фон Верра все равно продвигался вперед довольно быстро. Когда он слышал звук приближающейся машины или шаги человека по другую сторону стены, он замирал на месте и не двигался, пока шум не затихал.

Выбравшись из туннеля, фон Верра взглянул на часы. Освещенный циферблат показывал ровно 9:15. Теперь было уже час ночи. Фон Верра брел уже около четырех часов. Вскоре впереди он увидел несколько домов, которые нужно было обойти стороной, но прежде он решил отдохнуть и забрался в стог сена. Он с удовольствием закурил бы, но не осмеливался зажечь сигарету. По его подсчетам, он был уже в 10 милях от Суонвика. Побег, по всей видимости, еще не раскрыт, ведь сигнала тревоги не было и по пятам за ним не шли солдаты. Когда он бежал из Гриздейл-Холл, они очень быстро сели ему на хвост и он вынужден был удирать от них словно загнанный зверь. Фон Верра укрылся в густых зарослях камыша у озера, но солдаты окружили его, и кольцо оцепления сжималось все туже и туже.

«Все это напоминает утиную охоту, — подумал фон Верра. — Вот только крыльев у меня нет, а сейчас они бы мне очень пригодились».

Тогда его поймали и на три недели посадили в карцер. Он довольно легко отделался, зато приобрел кое-какой опыт. На этот раз он им так легко не дастся. У него еще семь часов до утренней поверки, и если все пойдет так, как было задумано, может быть, его отсутствие не обнаружится и во время поверки.

Фон Верра удобно устроился на сене. Откуда ему было знать, что двое из беглецов уже сидели под замком, а все потому, что не смогли ответить на очень простой вопрос: «Туда и обратно?»

Отдохнув около часа, фон Верра продолжил свой путь, сделав большой крюк вокруг деревни. Скоро он вышел к дороге. Он был уже довольно далеко от лагеря, и теперь, в соответствии с планом, ему предстояло выйти на сцену. Он ждал какого-нибудь прохожего, чтобы спросить у него: «Есть ли поблизости телефон? Я — летчик, совершил вынужденную посадку. Мне очень нужен телефон!»

Но фон Верра все шел и шел по дороге, а навстречу ему не попался ни один прохожий, которому он мог бы пожаловаться на свою горькую участь. Так лейтенант люфтваффе Франц фон Верра брел по вражеской территории еще около двух часов, пока впереди не показался какой-то населенный пункт. «Если не встречу кого-нибудь на улице, — решил фон Верра, — возьму и постучусь к кому-нибудь в дом. Здесь обязательно должен быть телефон, с которого я мог бы позвонить на ближайший аэродром».

Он еще раз взглянул на часы. Четыре утра. Неудивительно, что на дороге никого нет. Может быть, лучше подождать, пока окончательно не рассветет? Он решил ждать, а пока что нашел себе приют в старом сарае. Около шести часов утра фон Верра снова пустился в путь. Первый дом, к которому он приблизился, напоминал ферму. Он смело подошел к двери и постучал. За дверью послышались шаги, она распахнулась, и фон Верра увидел на пороге женщину, которая с удивлением уставилась на незнакомца.

Я голландский летчик, — заявил фон Верра. — Совершил неподалеку вынужденную посадку. Мне нужно связаться с ближайшим аэродромом. Как мне попасть туда?

— Входите. Я сейчас спрошу у мужа. Вы не ранены?

— К счастью, нет, но зато весь покрыт грязью.

Поверив в то, что фон Верра является голландским летчиком, а стало быть, союзником, женщина загорелась желанием помочь ему. Она налила ему чашку чаю и сказала, что через несколько минут с дойки вернутся мужчины.

В ожидании мужчин фон Верра болтал с хозяйкой. Он рассказал ей о своей матери, которую не видел уже больше года, и женщина выразила ему должное сочувствие. Потом он рассказал ей о воздушных налетах на Германию, в которых якобы принимал участие. Женщина попалась на удочку.

Через несколько минут появился ее муж. Он был так же удивлен, как и его жена, и готов оказать голландскому летчику посильную помощь. Ближайший аэродром был в Хакнелле, но телефон на ферме был неисправен. Хозяева показали фон Верре дорогу до ближайшего телефона-автомата у станции.

— Я должен идти, — сказал фон Верра. — Спасибо за помощь.

«Все идет как по маслу, — с восторгом подумал он. — Если они проглотили мою историю, значит, это сработает и на аэродроме».

Через полчаса он нашел телефон и связался с аэродромом Хакнелл.

— Дайте мне дежурного офицера, — потребовал фон Верра. Когда трубку взял дежурный офицер, фон Верра уверенно сказал: — С вами говорит капитан Ван Лотт, ВВС Голландии. Мой «веллингтон» был подбит над Данией этой ночью. Я пытался привести самолет обратно, но немного не дотянул до своей базы. Остальные члены экипажа выпрыгнули с парашютом, они должны быть где-то поблизости. Мне удалось посадить самолет на брюхо. Не могли бы вы выслать за мной машину? Остальное я расскажу вам при встрече.

— Где вы сейчас находитесь? — последовал вопрос.

— Станция Кондор-парк.

— Машина будет через двадцать минут.

Вскоре возле станции притормозила машина, и офицер открыл дверцу. Через десять минут фон Верра уже был на аэродроме. Машина подъехала прямо к двери административного здания, британский офицер открыл дверцу машины и отдал фон Верре честь.

Фон Верра поднялся по ступенькам. У двери его встретил дежурный офицер.

— Могу я поговорить с помощником коменданта аэродрома? — тут же спросил фон Верра, справедливо предположив, что в этот ранний час — а было около семи утра — самого коменданта вряд ли можно застать на аэродроме.

— Помощник уже в курсе дела, — ответил офицер, — он будет здесь с минуты на минуту. Не хотите ли позавтракать?

— Нет, не хочу терять время, — отозвался фон Верра. — Мне нужен самолет, чтобы как можно скорее вернуться на базу.

— Помощник коменданта позаботится об этом. У вас хватит времени на яичницу с беконом, — сказал офицер и проводил фон Верру в столовую.

— Привет! — сказали летчики, уже завтракавшие в столовой. — Садись с нами, парень. Ну что, попали в переделку? Остальные целы?

— Надеюсь, — ответил фон Верра.

— На чем летали, на «уайтли»?

— Нет, на «веллингтоне».

— Не самое плохое корыто. Где были?

— Над Данией. Полно зениток и ночных истребителей. Прошу прощения, но я должен немедленно позвонить на свою базу.

Фон Верре показали, где находится телефон, и он принялся говорить что-то в молчащую трубку, делая вид, что разговаривает с базой.

Потом прибыл помощник коменданта, и фон Верра снова начал рассказывать свою историю, на этот раз со всеми подробностями. Пока все шло хорошо. Обмундирование фон Верры ни у кого не вызывало подозрений, как и его ломаный английский, ведь в Британии служило много иностранных летчиков из Голландии, Франции, Норвегии… Но вот фон Верра решился, наконец, попросить самолет.

— К сожалению, сейчас у нас нет ни одного свободного, — сказал помощник, поколебавшись.

Постепенно дружеский разговор свернул в опасное русло — британские летчики принялись расспрашивать фон Верру о его эскадрилье, базе. Он почувствовал себя неуютно. Нужно как-то свернуть разговор, подумал фон Верра, иначе своими вопросами они скоро загонят его в угол. Фон Верра спросил, где находится туалет, и поспешно ретировался. Так ему удалось выиграть несколько минут. Расспросов ему не выдержать, поэтому лучшее, что можно сделать в такой ситуации, — попытаться самому найти самолет. Фон Верра вылез из окна туалета и принялся осматривать взлетно-посадочную полосу. Прошло почти три четверти часа, прежде чем он, наконец, обнаружил «харрикейн», возле которого суетился механик, заправлявший самолет.

— Отличные самолеты эти «харрикейны», — бодро сказал фон Верра.

— Этот для майора, — откликнулся механик. — Сегодня снова в строй.

— Значит, я не ошибся, — сказал фон Верра, на которого внезапно снизошло озарение. — Я буду пилотировать этот самолет.

— Повезло! Подождите минуту, я принесу бумаги.

— Обойдусь без них, — заверил его фон Верра. — Мне пора лететь.

— Без них никак нельзя, — решительно сказал механик, — война же. — И он ушел.

Фон Верра забрался в «харрикейн», и его охватила радость. Он нашел самолет, который к тому же только что заправили! Он поспешно осмотрел приборную панель. Очень похоже на «мессершмит», решил фон Верра. Вот только… тут не было и следа автоматического стартера. Или, может быть, он просто не заметил эту кнопку? Еще у него не было парашюта. «К черту парашют! — подумал фон Верра. — Я посажу самолет».

Подошел механик и, увидев, что фон Верра уже сидит в кабине, поднялся на крыло и протянул летчику бумаги. Фон Верра запихнул их в карман, почти не слушая разговорчивого механика, как вдруг тот спросил:

— А разрешение на взлет вы получили?

— Как, вы еще не сделали этого? — раздраженно спросил фон Верра. — Займитесь этим, мне пора лететь.

Тем временем он нашел на панели кнопку, которая почти наверняка была автоматическим стартером. Механик, недоуменно почесывая в затылке, спустился вниз.

— А разрешение на взлет вы сами должны получить, — прокричал он снизу и ретировался.

— Хорошо, хорошо, я спущусь через минуту.

Фон Верра подождал, пока механик не исчез из вида, и нажал кнопку. Послышался щелчок, и снова наступила тишина. Он попробовал снова. Опять щелчок. Лопасти пропеллера не шелохнулись. Фон Верра растерянно осмотрел всю панель. Переключатели магнето? Вот и они. Он щелкнул ими и снова нажал на кнопку. Ничего не произошло. Он в отчаянии осмотрел кабину: дроссель, высотный корректор, шаг винта. Должно быть что-то еще, что-то еще…

Его внимание было полностью поглощено приборной панелью, поэтому он не заметил, как к самолету подошли помощник коменданта и дежурный офицер.

— Какого черта вы там делаете? — прокричал помощник.

Фон Верра вздрогнул, но усилием воли взял себя в руки.

— Все в порядке, сэр, — бодрым голосом отозвался он. — Я бы с удовольствием воспользовался этим самолетом, чтобы вернуться на свою базу.

И он снова нажал на кнопку стартера.

Если бы только мотор завелся, он смог бы взлететь. Ему нужно только поднять самолет в воздух, и тогда ему уже ничего не страшно. Он помахал рукой офицерам, стоявшим у самолета, а другой рукой лихорадочно нажал сначала на одну кнопку, потом на другую в отчаянной надежде, что в самый последний момент мотор заработает… Снова и снова он нажимал кнопку стартера, но мотор даже не чихнул. Ничего не получается… Должно быть, в конструкции «харрикейнов» был какой-то неизвестный фон Верре секрет.

— Вылезайте из самолета и пойдемте со мной. — Помощник коменданта уже стоял на крыле самолета и его голос звучал холодно и решительно.

— Ладно, старина, — сказал фон Верра с притворной веселостью и выбрался из кабины. Ничего другого ему не оставалось. Тут он увидел, как к самолету спешит механик с… ну, конечно! С аккумуляторной батареей для наземного запуска!

Все сели в машину и отправились обратно в административное здание.

— Мы только что созвонились с вашей базой, — холодно сказал помощник коменданта. — Они сказали, что все «веллингтоны» на месте, более того, они никогда о вас не слышали. Как вы это объясните?

«Ну вот и все», — подумал фон Верра. Однако он предпринял еще одну попытку выиграть время. Если бы ему только удалось отвлечь их внимание хотя бы на некоторое время, он обязательно бы что-нибудь придумал.

— Никак не могу запомнить ваши английские названия, — сказал он и улыбнулся. — Наверное, я просто ошибся.

Аргумент звучал неубедительно. Фон Верра и британские офицеры вошли в столовую. Летчики как один повернулись и уставились на фон Верру.

— Пять германских офицеров люфтваффе бежали прошлой ночью из лагеря военнопленных возле Дерби, — сказал помощник коменданта.

«Все кончено», — подумал фон Верра. Что-то пошло не так. Ведь в лагере только сейчас должны были обнаружить его отсутствие. Может быть, остальных уже схватили? Как бы там ни было, уже не было смысла отрицать очевидное.

— Вы правы, джентльмены, — сказал фон Верра. Я один из этих офицеров. Если бы я только знал, как завести этот проклятый «харрикейн», я уже был бы далеко отсюда.

— И куда вы собирались отправиться? — поинтересовался помощник коменданта.

— В Дублин.

— В таком случае должен вас огорчить — ваш полет закончился бы над Ирландским морем, топлива в баках самолета только на сто пятьдесят миль.

К немалому удивлению фон Верры, летчики разразились смехом, окружили его и принялись пожимать руки, дружески хлопать по спине и угощать кофе. Через некоторое время, когда волнение немного улеглось, фон Верра рассказал свою историю.

Его истребитель был подбит над Англией 7 сентября, когда он прикрывал звено «хейнкелей». Они были атакованы «харрикейнами», и в завязавшемся воздушном бою истребитель фон Верры столкнулся с другим самолетом. Фон Верра выпрыгнул с парашютом.

Он наслаждался горячим кофе и понемногу начал расслабляться в дружеской атмосфере. Среди этих парней он чувствовал себя как дома. Воздушное братство не признает границ. Фон Верра рассказал и о своем побеге из лагеря.

Британские летчики прониклись к фон Верре искренней симпатией. Они повнимательнее присмотрелись к его обмундированию, а затем разразились смехом, стоило им вспомнить о том, как ловко их провели. И в самом деле, стоило пристальнее взглянуть на форму, как сразу становилось понятно, что она поддельная, — примитивно сделанные знаки отличия были пришиты к форме грубыми стежками.

— Все равно из него вышел отличный голландец, — сказал один летчик.

— Летучий голландец, — рассмеялся другой.

Тем временем для возвращения фон Верры в лагерь все было готово. Помощник коменданта аэродрома решил лично доставить немецкого пилота в Суонвик.

— В следующий раз, когда я снова попаду к вам, вы должны показать мне, как заводится этот проклятый «харрикейн», — сказал фон Верра, прощаясь с британцами.

— Ну уж нет, старина, — отвечали те. — Иначе мы лишимся вашего общества. Всего хорошего!

В качестве наказания за побег фон Верра получил всего лишь четырнадцать дней карцера, но эти две недели пришлись на Рождество и Новый год.

Фон Верру, пятого, и последнего из партии беглецов, препроводили в карцер, а через час у нас в руках уже был краткий отчет о его приключениях, нацарапанный на клочке бумаги. Когда фон Верра снова присоединился к нам, его ждал приятный сюрприз. Британские газеты перепечатали официальное сообщение германского командования о награждении лейтеФранца фон Верры Железным крестом. Это была награда за те два британских самолета, что он успел сбить, прежде чем выпрыгнул с парашютом. Благодаря своим попыткам побега фон Верра стал в Англии довольно известной личностью, поэтому любая информация о нем могла считаться новостью, достойной страниц британских газет.

Глава 11

ПЕРВОЕ РОЖДЕСТВО

Теперь все пятеро наших беглецов томились в карцере. Вскоре им составил компанию шестой — лейтенант Брунс. Это был тот самый пленный, что неделей раньше выбрался на свободу, перерезав колючую проволоку. Ему тоже не удалось уйти далеко. В дружеской беседе с майором Фанельсой комендант лагеря шутливо заметил, что пора бы его подопечным угомониться, поскольку карцер уже и так полон. Майор Фанельса не стал давать никаких обещаний, однако на некоторое время побеги прекратились.

Наш туннель был обнаружен в первый же день поисков, несмотря на то что вход в него был замаскирован с величайшей тщательностью. После этого охранникам, разумеется, не составляло труда найти и выход из туннеля, находившийся за пределами лагеря. Только одно обстоятельство поставило охранников в тупик: они никак не могли понять, что мы сделали с землей, которую удаляли из туннеля. В течение нескольких дней они тщетно пытались найти ответ на этот вопрос, а мы лишь насмешливо улыбались.

Как я уже сказал, на некоторое время побеги в нашем лагере прекратились, однако это вовсе не означало, что мы отказались от мысли вырваться на свободу. Мы продолжали изобретать все новые планы побега, но было и еще кое-что, что занимало наши мысли, — приближалось Рождество, наше первое и, как мы надеялись, последнее Рождество в плену. Пусть мы были на чужбине, но Рождество хотели отпраздновать как дома. Лагерный хор усиленно репетировал, распевая дорогие нашему сердцу рождественские гимны. Между прочим, при нацистском режиме эти гимны были не в чести, но они так давно жили в сердцах немцев, что никакие правительственные указы не могли вырвать их оттуда. Прекрасно понимая это, Геббельс велел сочинить новые стихи, в которых не упоминался бы младенец Иисус или Дева Мария, и положить их на старую музыку. Однако новые стихи отличались редкой глупостью, поэтому народ просто игнорировал их, продолжая придерживаться устоявшегося образца.

Мой сосед по комнате Ганс Энгель тоже много сил отдавал репетициям. Он оказался прекрасным пианистом и теперь должен был внести свой вклад в празднование Рождества, сыграв «Лунную сонату» Бетховена. Майор Фанельса в это время трудился над праздничной речью, а остальные пленные были заняты подготовкой декораций и украшением елки.

Как принято в Германии, праздничный вечер состоялся в сочельник. В углу зала стояла замечательная елка, украшенная серебряным дождем и множеством зажженных свечей. Эту елку нам принесли из лесу по просьбе коменданта лагеря. Нам удалось собрать некоторую сумму денег и скрасить Рождество военнопленным из другого лагеря, находившегося по соседству. Наш скромный рождественский ужин состоял из жареной индейки, пудинга и нескольких бутылок портвейна.

Вечер получился очень трогательным и поистине незабываемым. Большинство молодых офицеров впервые праздновали Рождество вдали от дома. Я сказал, что вечер был трогательным, но мы вовсе не склонны были предаваться печали, ведь никто из нас в глубине души не сомневался, что не пройдет и двух месяцев, как мы вернемся домой и уже следующее Рождество отпразднуем в дорогой нашему сердцу Германии. Мы весело распевали «Тихая ночь, святая ночь» и другие старые любимые песни, и пели мы их чуть громче, чем обычно, в надежде, что нас услышат наши товарищи, запертые в карцере.

В последующие годы мне довелось побывать на куда более пышных празднованиях Рождества, но ни одно из них не запечатлелось так глубоко в моей душе и не было таким волнующим, как это Рождество в Суонвике.

Во время рождественских праздников к нам в лагерь прибыло пополнение, включая трех итальянских офицеров-подводников. Они были довольно приятными ребятами, но дружбы у нас с ними не вышло. Я никогда не был поклонником расовых теорий, которые национал-социалисты порой доводили до абсурда, но наши отношения с итальянцами убедили меня в том, что в этих теориях есть зерно истины: англосаксы были нам куда ближе, чем латинские нации.

Эти моряки, которых потом перевели в лагерь для итальянских военнопленных, тоже воевали в Атлантике. Честно говоря, помощь, оказываемая Германии союзной итальянской армией, была малоэффективна. До некоторой степени их неудачи можно было списать на счет итальянских субмарин, которые погружались не так быстро, как наши подлодки, и которые, вдобавок ко всему, сконструированы были скорее в расчете на комфорт экипажа, чем на эффективность боевых машин. Например, мостик у итальянских субмарин был закрытым. С одной стороны, стоявшие на мостике не могли ни промокнуть, ни замерзнуть, но в то же время они не видели и половины того, что должны были бы видеть. Наши конструкторы не так пеклись о нашем удобстве — мы часто мокли и промерзали до костей, но, если было что-то, что надо было увидеть, мы это видели. Радары еще не получили в то время (зимой 1940/41 года) широкого распространения, поэтому принцип ведения боевых действий был весьма прост: кто замечал неприятеля первым, тот, как правило, и выходил победителем.

Наше командование подводным флотом не раз выходило из себя, услышав об очередном конвое, беспрепятственно пересекавшем район, контролируемый итальянскими субмаринами. Итальянские субмарины слишком часто уходили на глубину, чтобы переждать шторм, бушующий на поверхности океана. Мы тоже часто испытывали искушение погрузиться и полностью довериться акустике, которая должна была предупредить нас о приближении конвоя, но мы никогда не делали этого без крайней необходимости, и эта наша бдительность окупалась сторицей.

Я помню, как в октябре 1940 года в парижскую штаб-квартиру нашего командования явился командующий итальянским подводным флотом. Сейчас я уже позабыл его имя. Он был прекрасно осведомлен о недостатках итальянских субмарин и их экипажей и высказывался на эту тему достаточно объективно. Чтобы улучшить положение дел, было предложено, во-первых, направить итальянских офицеров в Германию для прохождения военной подготовки и, во-вторых, внести изменения в конструкцию итальянских субмарин. Наверное, все эти меры способствовали прогрессу итальянского подводного флота, но лично мне об этом ничего не известно.

Немцы — большие любители изучать иностранные языки, и вскоре после того, как в Суонвик прибыли три итальянца, кому-то пришла в голову мысль брать уроки итальянского языка. После этого итальянцы шли нарасхват. Началось все с одного нашего товарища, который после войны решил посетить Италию. Для нас «после войны» означало «следующим летом». Многим из нас довелось побывать в других странах, включая Италию, только в качестве солдат или военнопленных, теперь же нам хотелось посетить Францию, Голландию, Бельгию, Норвегию, Италию и Британию в качестве туристов.

Одному из моих приятелей по имени Асмус довелось как-то провести отпуск в Париже, и теперь он загорелся желанием снова вернуться туда. Готовясь к этому знаменательному событию, он расспрашивал всех, кто хорошо знал Париж, и даже составил для себя список достопримечательностей.

Однако большинство из нас все-таки мечтали побывать в Италии. Один из итальянцев набросал для меня карту Флоренции и Рима, а также предложил несколько интересных маршрутов. Прошло целых тринадцать лет, прежде чем я попал в Италию, но предоставленная тем итальянцем информация была так точна, что я с легкостью ориентировался на месте.

В моей записной книжке также содержится подробная карта Мюнхена, Зальцбурга и Вены. Странное дело, я проехал половину мира, но в своей собственной стране никогда не бывал южнее Майна, поэтому после войны мы с женой совершили путешествие по Германии.

В разгар этой туристической лихорадки в лагере появились слухи о том, что нас должны переправить в Канаду. Нашей первой реакцией была радость: «О! Великолепно! Мы вернемся домой через Японию!» Поскольку я был единственным, кто побывал в этой стране, меня тут же попросили составить краткий путеводитель по этой островной империи, а также разговорник японского языка для будущих туристов.

Когда обращаешь свой взгляд в прошлое, все это кажется до крайности нелепым, но в то время мысль о путешествиях полностью поглотила наше внимание и, главное, вселяла в нас бодрость. Никому из нас не приходило в голову, что вместо пустых мечтаний было бы лучше готовить себя к мирной жизни. Но даже в 1943 году, когда стало очевидно, что дела Германии идут далеко не блестяще, всякого, кто осмеливался высказать такую мысль, называли «пораженцем».

С начала войны много писали о терроре, насаждаемом в лагерях военнопленных фанатичными национал-социалистами, фантазия которых доходила даже до создания тайных судов (наподобие фемгерихта,{2} что действовал в смутное время в средневековой Германии). Наверное, в тех лагерях, где руководство внутренней организацией военнопленных было в руках нацистов, для любого, кто осмеливался высказать хотя бы малейшее сомнение в победе Германии, последствия могли быть самыми непредсказуемыми. У нас в лагере, к счастью, ничего подобного не было. Авторитета троих старших офицеров было достаточно, чтобы пресечь любые беспорядки.

Впрочем, был среди нас один офицер, который обратился к коменданту лагеря с просьбой перевести его в другой лагерь. Несколько наших товарищей устроили самозваное судилище и заочно приговорили «дезертира» к смерти. К счастью, его вовремя успели перевести в другой лагерь, потому что, если бы вдруг дошло до дела, трудно сказать, что взяло бы верх — разум и здравый смысл или фанатизм.

Между прочим, этот самый офицер оказался настоящим баловнем судьбы: он отправился в Канаду и работал там лесорубом, пока в один прекрасный день его познания в геологии не сослужили ему хорошую службу. Он обнаружил месторождение богатой руды, закрепил свое право на участок и потом продал его крупной корпорации за полмиллиона долларов.

Тем временем слухи о нашем переезде в Канаду все множились и, наконец, в один из январских дней 1941 года получили подтверждение: каждому из нас велели купить зимнее пальто и шапку. Груды пальто и шапок были разложены в холле, и мы могли выбрать себе одежду по размеру. Для этого нас стали вызывать по алфавиту, и, когда настала моя очередь, выбор уже заметно сократился. Однако мне все-таки удалось купить за семь фунтов синее пальто из добротного сукна, а также теплую шапку. После того как мы обзавелись одеждой, нам объявили, что 15-го числа нас отправляют в Канаду.

Но на этом история с пальто не закончилась. Когда мы, наконец, прибыли в Канаду, полковник Стетхем, начальник управления по интернированию, в ужасе всплеснул руками, увидев нас в гражданской одежде, которая могла оказать нам неоценимую помощь в случае побега. Полковник был совершенно прав. Успехом своего третьего побега Франц фон Верра во многом обязан своему синему гражданскому пальто, которое он приобрел при содействии британского коменданта лагеря для военнопленных. Как только мы сошли с корабля, канадцы тут же отобрали у нас наши пальто, но то, что они предложили нам взамен, трудно было даже назвать одеждой: длинные синие куртки из грубого сукна, на спине каждой из них был нашит огромный красный круг, свидетельствующий о нашем незавидном статусе пленных. Предложенные нам брюки тоже были синего цвета с широкими красными лампасами по бокам. Все это смотрелось до крайности нелепо.

— Об этом не может быть и речи, — решительно заявили мы. — Мы — военнопленные, и к тому же офицеры, и мы отказываемся носить эту тюремную робу.

Вся эта история произошла в поезде, на который мы сели, сойдя с корабля в Галифаксе. Этот поезд уносил нас в лагерь для военнопленных у озера Верхнее. Путешествие продолжалось три дня и четыре ночи, и к тому времени, когда мы, наконец, прибыли в пункт назначения, спорный вопрос с одеждой все еще не был решен. Стоял солнечный зимний день, и мы зашагали в лагерь без пальто, отказавшись от предложенной нам канадцами формы. Было уже очень холодно, около 20 градусов мороза, и через день-два стало ясно, что из создавшейся ситуации есть только два выхода: либо мы замерзнем насмерть, либо канадцы сдадутся. Так и случилось — они пошли на попятный и вернули нам наши пальто. Позже, когда из Германии начала прибывать теплая одежда, эти английские пальто у нас отобрали и поместили на склад, а после нашего освобождения снова вернули их нам. Это было очень кстати — в послевоенной Германии эти пальто сослужили нам хорошую службу.

Вообще одежный вопрос долгое время занимал наши умы. Большинство из подводников были выловлены из воды в весьма плачевном виде — на некоторых из нас было только нижнее белье. В результате мы вынуждены были расхаживать в каких-то случайных вещах и потому нередко выглядели как пугала. Наши летчики, напротив, были одеты аккуратно и даже щеголевато. Один из них даже расхаживал во фраке. Он присутствовал на официальном приеме, когда его эскадрилья была по тревоге поднята в воздух. Летчик натянул свой комбинезон поверх фрака и взлетел вместе с остальными. В бою его самолет был сбит, и летчик угодил в плен.

К счастью, в Канаде нам, невезучим подводникам, сообщили, что мы можем заказать себе обмундирование, если позаботимся оплатить его, и мы, конечно, ухватились за эту возможность. Один из наших охранников до войны был портным. Он снял с нас мерки, а портной в Виннипеге по нашим эскизам сшил нам форму. Через восемь недель форма прибыла, и мы, с нетерпением развязывая пакеты, наверное, выглядели как дети, открывающие рождественские подарки. Наконец-то мы оденемся, как приличествует офицерам. Форма была прекрасно сшита, медные пуговицы и золотые галуны заслужили наше полное одобрение, но, к нашему горькому разочарованию, все вещи оказались нам велики. Казалось, форма была сшита для великанов. Брюки были так широки, что я, пожалуй, мог бы тайком вынести из лагеря кого-нибудь из своих товарищей, пожелай тот воспользоваться для побега таким нетрадиционным способом. Поначалу мы никак не могли понять, в чем дело, но потом нас осенило: наш охранник снимал мерки в сантиметрах, а виннипегский портной решил, что все мерки в дюймах, и, сообразуясь с этим, сшил нам форму.

Для меня все закончилось не так уж плохо. Я довольно крупный мужчина, и мне быстро ушили форму самого щуплого из моих товарищей. Остальные вынуждены были отослать форму назад и ждать, пока ее перешьют.

Еще находясь в Британии, после некоторых размышлений мы пришли к выводу, что наш переезд в Канаду, чему мы сначала так радовались, сулит нам мало хорошего. Начать с того, что мы должны были пересечь Атлантику, которая являлась районом боевых действий. Наша жизнь подвергалась опасности, а это было нарушением Женевской конвенции. Мы заявили формальный протест, но британские власти, принявшие нашу жалобу, проигнорировали ее, и Красный Крест узнал обо всем, когда мы уже были на пути в Канаду. Однако, что касалось питания, Канада представляла собой рай для голодных военнопленных. В Англии мы сидели на полуголодном пайке, поскольку британцы и сами вынуждены были довольствоваться малым, поэтому перемены в этом вопросе нами весьма приветствовались.

Когда наш протест не возымел действия, некоторые из нас решили избежать переезда своими силами. В частности, в Канаду запрещалось отправлять больных военнопленных, а среди нас было несколько человек, попадавших в эту категорию. Это был капитан люфтваффе, потерявший ногу, лейтенант, страдавший от хронической желудочной болезни, и капитан Басc, потерявший глаз в Польскую кампанию. Во время Битвы за Англию, он дрался с врагом наравне с остальными, но теперь усиленно притворялся, что стремительно теряет зрение в оставшемся глазу. Когда в лагерь прибыла медицинская комиссия, чтобы осмотреть кандидатов на репатриацию, Басc был занят игрой в футбол. Так случилось, что члены комиссии задержались у кромки поля, наблюдая за футболистами, но как только весть о приезде комиссии достигла ушей Басса, он тут же скрылся с поля. Чуть позже несчастный страдалец, ведомый своими товарищами, предстал перед медкомиссией.

По всей вероятности, среди членов комиссии не было окулиста, так как Басса тут же вычеркнули из списка тех, кто должен был отправиться в Канаду. Я помню, как он торжествующе подмигивал нам единственным глазом, когда мы уезжали. Однако его так и не отправили на родину, так как следующая комиссия, в которую уже входил окулист, разоблачила его обман, и Басc вынужден был остаться в Англии до конца войны. Он так и не узнал, чего лишился, — мы жили припеваючи в Канаде, которая не знала, что такое пайки и продовольственные карточки.

В лагере Гриздейл-Холл, чьи обитатели также должны были отправиться в Канаду, был один пленный, который так хотел остаться в Англии, что спрятался в укромном месте, предварительно запасшись едой и питьем. Когда отправляли остальных пленных, одного человека, естественно, недосчитались, но британцам тогда было не до поисков, и они попросту махнули на него рукой. Когда запасы пищи подошли к концу, беглец вылез из своего укрытия в надежде найти лагерь опустевшим, но здесь его ждало разочарование. Он обнаружил, что в лагерь привезли новую партию пленных. Теперь в их рядах был один лишний человек, и они немедленно воспользовались этим, чтобы скрыть побег одного из заключенных. Однако этот трюк не сработал, и в конце концов наш страдалец вынужден был объявиться перед комендантом. Он тоже провел всю войну в Англии и позднее очень сожалел, что не отправился со своими товарищами в Канаду.

14 января мы уложили в картонные коробки те немногие пожитки, которыми обзавелись за время пребывания в плену, и готовы были отправиться в путь. На следующее утро нас отвезли на станцию и посадили в поезд, следующий на север. Мы были полны воодушевления. Перспектива путешествия через океан представлялась нам довольно приятной, все лучше, чем постоянно сидеть на одном месте. Кроме того, война все равно скоро закончится, и мы вернемся домой. По пути на одной из станций к нашему поезду прицепили несколько вагонов с нашими соотечественниками из лагеря Гриздейл-Холл.

По пути мы снова миновали немало станций под названием Боврил и завершили наше путешествие в Гриноке. В гавани на якоре стояло несколько больших пассажирских пароходов. Мы поднялись на борт «Герцогини Йоркской», лайнера водоизмещением в 15 000 тонн. В Канаду отправляли не только офицеров, но и военных других званий, и на борту корабля мы встретили некоторых членов экипажа нашей подлодки. Нашего командира, Йениша, отправили в Канаду позже.

Нас, офицеров, разместили в каютах в кормовой части корабля. Нам разрешалось покидать наши каюты только для приема пищи и часовой прогулки по верхней палубе.

Тем же вечером «Герцогиня Йоркская» подняла якорь, и мы услышали шум винтов — такой знакомый нам звук. Я снова был на борту корабля, но на этот раз в качестве пассажира.
Глава 12

В КАНАДУ

Проснувшись на следующее утро, мы обнаружили, что наш корабль все еще находится в гавани. Мы поинтересовались причиной задержки. Оказалось, что на борту судна возникли какие-то проблемы, и, в самом деле, чуть позже с корабля на буксир пересадили разношерстную группу моряков. Эти люди отказались пересекать Атлантику, пока им не выплатят страховку, и были сняты с корабля. Это происшествие задержало отправку всего конвоя на двадцать четыре часа. Когда инцидент был исчерпан, «Герцогиня Йоркская» присоединилась к остальным кораблям. Наш конвой состоял из пяти больших пассажирских лайнеров и около десятка торговых кораблей. Наше судно заняло место в самом конце конвоя, что вызвало у нас, подводников, некоторые опасения. По собственному опыту мы знали, что наибольшей опасности в конвое подвергаются либо головной корабль, либо судно, замыкающее конвой. Нам было совершенно ясно, что, если Кречмер, Шепке или Прин вдруг окажутся поблизости, нам не поздоровится, поэтому мы обзавелись спасательными жилетами и проинструктировали наших товарищей из люфтваффе, рассказав им, что следует делать, если корабль пойдет ко дну.

Наших охранников перспектива быть торпедированными пугала куда больше, чем нас, и мы приложили все усилия, чтобы «ободрить» их. Мы доверительно сообщили им, что в Атлантику как раз направлено несколько германских субмарин, для которых наш конвой, несомненно, представляет лакомое блюдо. Лица наших охранников позеленели, не знаю, правда, от страха или от морской болезни. Между прочим, в это время года шторма были частым явлением, и морская болезнь в равной степени косила как военнопленных, так и охранников. Нам даже пришла в голову мысль, что в случае плохой погоды группе решительно настроенных военнопленных не составит большого труда захватить корабль. Но в этом не было никакого смысла, поскольку поблизости постоянно крутились линкор «Репалс», крейсер и несколько эсминцев. Тогда мы принялись строить планы захвата корабля в общей неразберихе, которая поднимется в случае нападения на конвой немецких подлодок. В этом случае можно будет попытаться направить корабль в Португалию. Строя наши планы, мы почему-то ни разу не подумали о том, что наш корабль тоже может быть торпедирован. Все-таки мы были неисправимыми оптимистами.

Пока мы предавались фантазиям, один из наших товарищей, обладавший стальными нервами, совершенно свободно разгуливал по кораблю. Он заметил, что его парашютный ранец имеет определенное сходство со снаряжением механиков из машинного отделения. Он добыл где-то огромный гаечный ключ и с этим ключом на плече расхаживал по кораблю, не вызывая никаких подозрений у охранников. Ему даже удалось под какимто предлогом побывать на мостике. Команда корабля состояла в основном из новичков, и капитану даже не приходило в голову, что этот механик — фальшивый. «Механиком» был не кто иной, как Франц фон Верра.

В результате его наблюдений выяснилось, что кроме военнопленных на судне также находились летчики британских ВВС, направляющиеся в Канаду на летную подготовку, канадские солдаты, следующие домой в отпуск, и группа британских офицеров, которые должны были заняться боевой подготовкой канадских солдат. Через некоторое время нам удалось установить контакт с некоторыми из этих пассажиров, хотя такое общение было строго запрещено. Для совершения побега нам очень нужны были деньги, а эти пассажиры подсказали нам хороший способ заработать. Они с радостью покупали у нас знаки отличия, пуговицы и даже награды. Первый, кто осмелился продать свой Железный крест, подвергся резкой критике со стороны своих товарищей, посчитавших его поступок святотатством, но стоило ему заявить, что он выручил за свой крест два фунта, как остальные один за другим последовали его примеру. Вскоре предложение превысило спрос, и в конце концов рыночная цена на Железный крест на борту «Герцогини Йоркской» упала до пяти шиллингов с мелочью.

Но одна вещь всегда пользовалась стабильным спросом и стоила хороших денег (два фунта) — это была пара летных сапог на меху. Заплатив за сапоги, покупатель должен был снабдить продавца обувью, которую тот мог носить вместо сапог. Мы, подводники, оказались в невыгодном положении, так как нам почти нечего было выставить на продажу. У меня была пара запонок, и, поскольку я не силен в коммерции, я вручил их офицеру люфтваффе, уже наладившему великолепные торговые связи, с тем чтобы он продал для меня эти запонки. Из вырученной суммы он удержал комиссию, и я счел это справедливым, однако другой офицер, над которым проделали ту же операцию, так возмутился, что вызвал «коммерсанта» на офицерский суд чести. То, что было естественным для коммерсантов, считалось infra dig{3} для офицеров. Я упомянул здесь об этом инциденте, чтобы продемонстрировать взгляды и принципы, которых придерживались некоторые мои товарищи и которые впоследствии сильно осложнили им послевоенную адаптацию.

Прошло три дня. За все это время лишь один раз на борту нашего корабля была поднята тревога, да и та оказалась ложной — кому-то почудился перископ подводной лодки. Субмарины по каким-то причинам игнорировали наш конвой. Мы не упустили возможность задрать нос перед офицерами люфтваффе и важно заявили им, что германское командование подводным флотом было прекрасно осведомлено о конвое и отдало приказ беспрепятственно пропустить его по причине присутствия на борту большого количества немецких военнопленных.

На самом деле мы прекрасно знали, что несколько германских субмарин (а в конце 1940 года в Северной Атлантике одновременно находилось не более трех — пяти подлодок) просто не в состоянии были атаковать каждый обнаруженный конвой. Кстати сказать, я находился сейчас на борту «Герцогини Йоркской» как раз потому, что Германия испытывала острую нехватку субмарин. В начале октября я должен был получить субмарину «U-77», но ее строительство затянулось и по новому графику должно было завершиться не ранее Рождества, а к тому времени я уже был в британском плену.

Погода портилась, и наши друзья из люфтваффе, в значительной степени утратившие свое самодовольство, с печальными лицами один за другим исчезали в своих каютах. Я тоже давно не был в море и не вполне еще восстановил способность сопротивляться морской болезни, однако аппетита я не утратил. Благодаря тому, что наши страдальцы не могли ничего есть, я наконец-то получил возможность наесться досыта. Пища на борту нашего корабля была не слишком вкусной, а количество ее явно не дотягивало до тех норм, на которые мы имели право по Женевской конвенции.

В один прекрасный день благодаря чистой случайности я убедился, что на нашем корабле было легко сойти за члена команды. Однажды, когда я делал зарядку на верхней палубе, мимо меня прошел один из матросов и стал возиться у шлюпбалок. Поскольку один он явно не справлялся с работой, я протянул ему руку помощи. Приняв меня за члена команды, матрос попросил помочь ему сделать другую работу, и я отправился с ним. Однако часовой не позволил мне покинуть шлюпочную палубу, и только тогда матрос понял, что я не являюсь членом команды. Я совершенно уверен, что часовой остановил меня только потому, что заметил мою нерешительность. Фон Верра с легкостью бы преодолел это препятствие.

«Если бы я только сделал это», «если бы я только сделал то» и так далее — подобные сожаления стали неотъемлемой частью моих попыток побега. Для успешного побега нужно нечто большее, чем продуманный до деталей план, возможность и удача. Нужно то, чем фон Верра обладал в избытке: стальные нервы, неиссякаемая энергия, твердая решимость и железная воля. К тому времени у него уже сложился план побега. Фон Верра решил бежать после того, как мы сойдем с корабля, и пробираться в Соединенные Штаты. В июле двум пленным удалось прыгнуть за борт корабля и доплыть до берега, но там их тотчас схватили. Неплохой план, но сейчас на дворе стояла зима. Впрочем, это не обескуражило фон Верру. Во время своих прогулок по кораблю он обнаружил небольшой бассейн с ледяной водой и регулярно плавал там, чтобы закалить свой организм. Если бы «Герцогиня Йоркская» направилась в Монреаль, фон Верра, наверное, решился бы прыгнуть с корабля, но судно направилось в Галифакс, и план фон Верры остался нереализованным.

На восьмой день нашего путешествия впереди показалась узкая белая полоска земли. Это была заснеженная Канада. Тут конвой распался, и «Герцогиня Йоркская», отделившись от остальных кораблей, направилась в гавань Галифакса в Новой Шотландии. Мы с изумлением смотрели на огромное количество кораблей, собравшихся в гавани. Конвой из тридцати или сорока торговых судов готовился отправиться в Англию. Судя по всему, Великобритания не испытывала недостатка в кораблях, хотя как раз в это время адмирал Редер, главнокомандующий военно-морским флотом Германии, произносил речь на судостроительной верфи в Бремене. Редер самоуверенно заявил: «Факты говорят о том, что Великобритания все стремительнее приближается к неизбежной гибели. Ничто не в силах помешать этому. Скоро Британия падет под ударами Германии».

Хотел бы я, чтобы адмирал сейчас оказался рядом с нами.

Между прочим, неделю спустя в Атлантике этот конвой был атакован немецкими подлодками, и шесть судов общим водоизмещением 50 000 тонн были пущены на дно. Услышав об этом, мы искренне порадовались своему везению.

Пока «Герцогиня Йоркская» входила в гавань, нам не разрешали появляться на верхней палубе, но бортовые иллюминаторы были открыты, и мы изучали эту новую для нас страну, чьими невольными гостями мы теперь были. Первое впечатление было не слишком приятным: местность выглядела пустынной и неприветливой. Было довольно холодно, и в тот момент мы даже подумать не могли, что летом будем задыхаться от нестерпимой жары. Все почему-то считают, что в Канаде постоянно царит холод. Когда летом 1942 года жена по моей просьбе отправила мне летнюю одежду, на почте никак не могли поверить, что посылка предназначалась для Канады.

— Здесь, должно быть, какая-то ошибка, — недоуменно сказал почтовый служащий моей жене. — Вы совершенно уверены, что ваш муж находится не в Африке?

Пока что первое впечатление от Канады лишь подтверждало это заблуждение. Впрочем, меня все это нисколько не волновало. Я собрал свои вещи и с нетерпением стал ждать, когда нам разрешат сойти на берег.
Глава 13

В ПОЕЗДЕ

«Герцогиня Йоркская», на борту которой находилось около тысячи немецких военнопленных, вошла в гавань Галифакса 23 января 1941года. К пяти часам пополудни корабль благополучно пришвартовался, но прошло несколько часов, прежде чем нам позволили сойти на берег. Сначала нам велели построиться, и мы снова испытали на себе неприятную процедуру, которая в уголовном мире известна как шмон. Другими словами, каждого из нас обыскали. У меня были причины беспокоиться, так как я кое-что спрятал в своем носке. Ничего особенного, просто пилка для ногтей. Британский солдат, который обыскивал меня, случайно наткнулся на нее пальцем. Вытащив пилку, он уже собирался было отшвырнуть ее в сторону, но офицер, стоявший рядом, велел возвратить мне мое имущество. Солдат сунул в рот кровоточащий палец, кинул на меня убийственный взгляд и протянул мне пилку. Больше у меня ничего не нашли. Два шиллинга, что я выручил от продажи своих запонок, были надежно спрятаны в моем ботинке, который мне, к счастью, снимать не пришлось. Те, кого уже обыскали, перемещались в сторону, ближе к сходням. На пристани нас уже ждали фоторепортеры, и часовые тщетно пытались отогнать их подальше. Репортеры очень хотели подняться на борт и сделать несколько выигрышных снимков. В наших синих пальто, с картонными коробками под мышками, мы выглядели как бедные эмигранты. Несмотря на холод, наши летчики расстегнули свои пальто, и репортеры увидели отлично сшитую форму, знаки отличия и медали. Тем не менее по их лицам было ясно видно, что они разочарованы. Наверное, они ждали, что мы окажемся огромными свирепыми громилами, вроде канадских полицейских. Однако за исключением того, что мы были не так хорошо одеты, как эти репортеры, в остальном мы мало от них отличались, и это их чрезвычайно удивило и расстроило.

Наконец, последовал приказ сойти на берег. Нас провели в просторное помещение, где снова обыскали, на этот раз канадцы.

Когда процедура была окончена, нас стали вызывать по одному для проверки документов и сверки номеров военнопленных. У меня был номер 60637. Не знаю, что означала эта цифра, но явно не количество содержащихся в британском плену немцев. Мне неизвестны точные данные, но в то время в Британии едва ли могло быть больше 6000 немецких военнопленных, считая офицеров и рядовых.

После проверки нас разделили на группы по тридцать человек и вывели на платформу, где уже ждали два длинных поезда. Нашу группу завели в длинный вагон, в котором не было купе, а были одни только скамейки, обтянутые кожей.

К полуночи всех военнопленных благополучно погрузили в два поезда, и мы покинули Галифакс, так и не увидев ничего, кроме гавани. Мы не имели понятия, куда нас везут, но это нас не особенно беспокоило. В этой стране мы были непрошеными гостями и не желали оставаться здесь дольше, чем необходимо, но должен признаться, что с самого начала канадская природа произвела большое впечатление. Чувствовалось, что эта пустынная земля обладает большим потенциалом, а ее жители, казалось, были скроены по иной, отличной от европейской мерке.

С канадскими охранниками нам не повезло. Они казались нам довольно ограниченными людьми. Единственное, что их волновало, — это их хорошие отношения с начальством. Будучи военнопленными, мы были весьма чувствительны, когда дело касалось нашего человеческого достоинства, и это, вкупе с бесчувственностью наших канадских охранников, вело к постоянным конфликтам. У нас ушли годы на то, чтобы научить наших охранников правильному обращению с нами.

Полковник Стетхем, начальник управления по интернированию, уж точно не знал, как с нами обращаться. Так как я мог кое-как изъясняться на английском языке, я служил в нашем вагоне переводчиком и поэтому имел возможность довольно часто беседовать с полковником. Это был хорошо сложенный мужчина лет сорока. Я сказал «был», потому что в 1942 году он погиб. Полковник носил очки, был добродушен и общителен. Однажды он обратился к нам «эй, мальчики», на что мы тут же возмущенно ответили: «мы вам не мальчики», и я вынужден был объяснить полковнику, что германские офицеры привыкли, чтобы к ним обращались, называя имя и звание. Наше поведение рассердило полковника. У него уже возникал с нами конфликт, когда он пытался одеть нас в нечто, напоминающее тюремные робы.

Полковник считал нас заключенными и не понимал, что существует разница между заключенными, преступившими закон, и военнопленными. Полковник даже как-то заявил нам, что после назначения на должность начальника управления по интернированию он специально посетил крупную тюрьму, чтобы узнать, как обращаться с заключенными.

Я рассказал, что мы думали о полковнике, и, наверное, будет справедливо, если я позволю читателю узнать, что он и остальные канадцы думали о нас. К счастью, я могу сделать это, воспользовавшись вырезкой из канадской газеты от 19 июня 1941 года:

«Немецкие офицеры-военнопленные не выказывают ни малейшего признака признательности за все, что для них делается. Любое проявление дружелюбия они тут же истолковывают как слабость… Создается впечатление, что курс подготовки немецких солдат включает в себя также и осуществление побега в случае, если они попадут в плен. Немецкие военнопленные прибегают ко всяческим уловкам, чтобы превратить выданные им вещи в напильники, лопатки и другие инструменты… Они постоянно заявляют протесты по тому или иному, часто пустяковому поводу и отправляют их в швейцарское консульство. Необходимо заметить, что мы неукоснительно соблюдаем Женевскую конвенцию и можем только надеяться, что она столь же неукоснительно соблюдается в немецких лагерях для военнопленных… Немецкие военнопленные с неохотой соблюдают столь необходимую в лагере дисциплину, и это наглядно демонстрирует все трудности, с которыми мы столкнемся, когда Германия будет повержена».

Кстати, мы часто спорили с полковником Стетхемом на тему грядущего краха Германии. Он все твердил о распрекрасном лагере, который подготовил для нас, где нас будут хорошо кормить и даже давать пиво, он также заметил, что в этом лагере мы с комфортом проведем ближайшие несколько лет. Я рассмеялся и ответил, что как минимум через три месяца мы уже будем на пути домой. Полковник насмешливо посмотрел на меня.

— Желаете заключить пари? — спросил он.

Я предложил в качестве ставки один доллар за каждый лишний день, что мы проведем в Канаде сверх трех месяцев, а он предложил мне десять долларов за каждый день, если мы отправимся домой раньше. Но потом он вспомнил о занимаемой им должности и о моем положении и отказался заключать пари, что для меня было, пожалуй, к лучшему. Это пари могло бы обойтись мне в 1600 долларов, так как наш обратный путь в Галифакс начался в мае 1945 года.

Тем временем наш поезд стремительно мчался к месту назначения. У нас не было карт, поэтому нам трудно было проследить наш маршрут, однако мы знали, что уже миновали Нью-Брансуик и теперь держали путь к реке Святого Лаврентия! Я знал, что дальше на юг, после озера Онтарио, река Святого Лаврентия превращается в границу между Канадой и США. Я обсудил создавшееся положение со своим товарищем Асмусом, и мы пришли к выводу, что вскоре нам представится прекрасный шанс для побега.

А пока что мы поудобнее устроились на жестких кожаных сиденьях и попытались уснуть. Ночью было очень холодно, и одеяло, которое выдали каждому из нас, почти не согревало. Через несколько лет, во время нашего обратного путешествия, у нас были хорошие матрасы, чистые белые простыни, несколько одеял, и мы прекрасно выспались, но в мою первую ночь в Канаде я не смог сомкнуть глаз.

Утром нас накормили великолепным завтраком. Канадская тихоокеанская железнодорожная компания не только предоставила нам поезда, но и кормила нас в пути, словно самых обычных пассажиров. Еда была отменная. Мы начали свой завтрак с овсяной каши, затем последовали жареные сосиски, бекон, омлет, белый хлеб, масло и мармелад, — и все это мы могли есть в любом количестве. Вежливые официанты, которым помогали наши охранники, следили, чтобы всего было достаточно. Наконец, сам повар прошелся по вагонам, чтобы лично убедиться в том, что нам нравится приготовленный им завтрак. Позже наши охранники сказали нам, что повар был канадцем немецкого происхождения, и, может быть, поэтому он так стремился накормить своих «дальних родственников».

За все время нашего путешествия от Галифакса до озера Верхнее, которое заняло три дня и четыре ночи, нас кормили точно так же. Поскольку делать в поезде особенно было нечего, мы в основном занимались тем, что ели. Как только заканчивался один прием пищи, тут же на подходе был следующий. К несчастью, в бочке меда всегда бывает ложка дегтя: на этот раз ею оказался тот факт, что для пущей безопасности канадцы сняли двери у каждой уборной и поставили перед ней часового, и каждый раз, заходя в уборную, я испытывал чувство неловкости.

Раз уж мне случилось затронуть такую деликатную тему, стоит, наверное, рассказать о том, что представляет собой извечную загадку для всех далеких от моря людей: «Как вы обходитесь, когда субмарина погрузилась, а вам вдруг захотелось?..» Наших летчиков, к примеру, это всегда интересовало куда больше, чем все остальные технические проблемы, возникавшие на субмарине. На самом деле разгадка тут весьма проста. После использования туалета над сиденьем унитаза опускается крышка, закрепляющаяся винтами, нажимается рычаг, а затем с помощью ручного насоса или компрессора отходы жизнедеятельности устремляются в море. Если лодка погрузилась на большую глубину, а у вас под рукой только ручной тормоз, вам придется работать, как рабам на галерах, так как внешнее давление возрастает примерно на одну атмосферу через каждые 30 футов. Главное, покрепче закрутить крышку унитаза, иначе все нечистоты хлынут в лодку.

Часовые, охранявшие нас, были из демобилизованных солдат. Караульная служба, судя по всему, была для них в новинку, и, несмотря на наличие оружия, они чувствовали себя не очень уверенно. Конечно, можно было бы с легкостью разоружить их и захватить поезд, но наказание за это полагалось серьезное. Мы не хотели прибегать к насилию. Мы хотели исчезнуть, не привлекая к себе внимания. Другими словами, мы были настроены весьма миролюбиво, но, несмотря на это, в нашем вагоне произошел неприятный инцидент, который мог окончиться весьма плачевно.

Нам не разрешалось вставать с места без разрешения охранников, но обычно они смотрели на наши перемещения по вагону сквозь пальцы. Но был у нас в вагоне один охранник — олицетворение самодурства. Однажды мы решили сыграть в карты, и капитан Бергеманн встал, чтобы присоединиться к группе игроков. Охранник в грубой форме велел ему оставаться на своем месте и направил на Бергеманна ружье с примкнутым штыком. Бергеманн спокойно отвел штык в сторону, тогда охранник толкнул Бергеманна. Тот не выдержал и ударил охранника. Мы немедленно отняли у него оружие, опасаясь, что он может сгоряча наделать глупостей.

Второй охранник, стоявший в другом конце вагона, наблюдал за этой сценой, но не считал нужным вмешиваться. Мы попросили его позвать офицера, чтобы уладить инцидент. Он так и сделал, но, к несчастью, явившийся к нам канадский лейтенант был так пьян, что едва держался на ногах. К тому же он принялся орать и размахивать пистолетом перед носом Бергеманна. Ситуация накалялась, и мы с Асмусом, обменявшись многозначительными взглядами, придвинулись ближе к лейтенанту, чтобы в случае чего разоружить его. К счастью, в этот момент появился полковник Стетхем.

Он прогнал пьяного офицера и потребовал объяснений. Рассказав ему об инциденте, мы пообещали, что подобного больше не случится. Полковник повеселел и сразу позабыл о случившемся.

Охранник, получивший удар в челюсть, оказался незлопамятным человеком, и вскоре у нас с ним установились вполне дружеские отношения. Вскоре к нам с Асмусом присоединился пробравшийся из другого вагона фон Верра. По памяти мы совместными усилиями нарисовали план местности. По нашим подсчетам, к рассвету мы должны были оказаться в Монреале. Очевидно, мы должны были спрыгнуть с поезда либо перед Монреалем, либо сразу после того, как минуем его. В большом городе легко затеряться, а потом уже можно было перебраться в Соединенные Штаты.

Обсудив детали побега, фон Верра пожелал нам спокойной ночи и отправился в свой вагон. Как обычно, он собирался бежать один, а мы с Асмусом решили попытать счастья вместе. Рано или поздно поезд замедлит ход настолько, что мы сможем выпрыгнуть из окна, а снег, покрывавший землю, должен был смягчить наше падение.

Прежде чем лечь спать, мы рассказали остальным о том, что собираемся сделать. Наши товарищи должны были помочь нам: когда наступит подходящий для побега момент, они примутся одновременно трясти одеялами, чтобы помешать охранникам увидеть то, что происходит у окна. Мы уже знали, как открыть окно, и могли сделать это за несколько секунд. После ужина мы оставили себе немного еды, деньги были в карманах, одежда была на нас — мы были готовы к побегу.

В соответствии с нашим планом мы должны были спрыгнуть с поезда в пригороде Монреаля и смешаться с толпой рабочих, спешащих на свои фабрики. Ночью, из страха пропустить нужный момент, мы почти не сомкнули глаз. Мы с тревогой читали название каждой станции, через которую проезжал наш поезд, и вскоре поняли, что мы приближаемся к Монреалю. Мы уже готовы были дать сигнал к началу представления с одеялами, как вдруг в поезде поднялась какая-то суматоха и охранники забегали туда-сюда, словно вспугнутые куры. Посты часовых у дверей вагонов были удвоены, другие охранники заняли места в проходах. Из соседнего вагона один из наших товарищей прокричал, что ночью двое пленных спрыгнули с поезда и охрана только что обнаружила это.

— Сейчас или никогда, — торопливо прошептал Асмус, и я кивнул.

Мы подали сигнал и, наши товарищи принялись махать одеялами, чтобы скрыть нас от охранников. Мы поспешно надели наши пальто и шапки и бросились к окну. Поезд замедлил ход.

— Давай, — прошептал я Асмусу, — открывай окно.

На его лице отразилось отчаяние.

— Не поддается, — прошипел он, — наверное, примерзло.

— Дай мне палку, — сказал я.

Откуда ни возьмись, у меня в руках появилась палка, и я принялся колотить ею в окно, пытаясь сбить наледь. Грохот стоял неимоверный, по нашим лицам градом катился пот, а окно отказывалось открываться. Вместе с Асмусом мы налегли на раму. Наконец, она чуть-чуть подалась, и образовалась щель, достаточная для того, чтобы можно было просунуть в нее палку.

— Эй вы, двое, а ну-ка, сядьте! — проревел чей-то голос. Часовой заметил наши попытки открыть окно. — Вот еще одни! — закричал он.

Словно из-под земли рядом с нами выросли три канадца, направив на нас штыки.

— Закройте окно! — закричали они. — Закройте окно!

Я послушно закрыл окно. Если бы мы попытались бежать, охранники наверняка всадили бы нам в спины штыки.

Наша попытка побега закончилась неудачей.

Разумеется, мы притворились невинными агнцами и принялись уверять охранников, что всего лишь хотели подышать свежим воздухом. Вскоре появился полковник Стетхем. Мне показалось, он был расстроен, что из всех пленных именно я попытался избежать пребывания в его чудесном лагере. Впрочем, я был очень признателен ему за то, что он удовлетворился нашей неудачей и не стал наказывать нас.

Из соседнего вагона бежали сразу несколько пленных. Двум офицерам, что спрыгнули с поезда первыми, не повезло. Один из них, прыгая, сломал ногу и остался лежать у железнодорожного полотна. Если бы другой беглец не отправился за помощью, раненый наверняка бы замерз, так как ночь выдалась морозная. Несмотря на то что он заклинал своего товарища оставить его и продолжать свой путь, тот, конечно, отказался сделать это. В результате через несколько недель они оба присоединились к нам в новом лагере.

Но фон Верру мы больше никогда не видели, только узнавали о его подвигах из газет. Немецкие газеты перепечатывали статьи американских газет, а позже сам фон Верра дал интервью, рассказав историю своего побега. Когда мы, наконец, вернулись домой, его уже не было в живых, он погиб на русском фронте. История его побега грешит одной-двумя неточностями, в основном благодаря тому, что фон Верра старался скрыть имена тех, кто помог ему выбраться из США, стремясь оградить этих людей от неприятностей. С этими оговорками история, приведенная ниже, может считаться подлинной. Это история первого и последнего успешного побега немецкого военнопленного из британского плена и его возвращения в Германию и на фронт.

— На третий раз повезет, — сказал он нам, когда мы пожали друг другу руки в поезде в ночь его побега. — На этот раз у меня все получится, вот увидите.

И у него действительно все получилось.

Конечно, немалую роль здесь сыграла удача, но не она являлась основной причиной его успеха. Он сумел вернуться в Германию, потому что единственный из нас обладал всеми необходимыми качествами. Оглядываясь назад, я могу честно сказать, что, даже обладай я таким же везением, что и фон Верра, у меня, наверное, ничего бы не вышло, как, впрочем, и у других. Фон Верра был выносливее многих и изобретательнее, чем все мы, вместе взятые. Признаюсь, что, когда наша попытка побега провалилась и мы сидели в теплом вагоне, наслаждаясь великолепным завтраком, я чувствовал облегчение, почти радость при мысли о том, что в этот самый момент я сижу здесь, а не бреду на морозе по пустынному канадскому шоссе…
Глава 14

ЧЕРЕЗ КАНАДСКО-АМЕРИКАНСКУЮ ГРАНИЦУ

А тем временем промерзший до костей Франц фон Верра стоял на обочине автострады Квебек — Монреаль — Оттава в надежде поймать попутную машину. Ему повезло больше, чем тому офицеру, что сломал ногу. Спрыгнув с поезда, фон Верра угодил в сугроб, в значительной степени смягчивший его падение. Все прошло настолько гладко, что охранники даже не сразу заметили побег фон Верры — за окнами поезда темнела предрассветная мгла. Впрочем, его вряд ли заметили бы даже при свете дня — он весь был запорошен снегом. Лишь увидев стремительно удаляющийся красный огонек на последнем вагоне поезда, он выбрался из сугроба и спустился с насыпи.

Стряхнув с себя снег, фон Верра проверил, не потерял ли он деньги. Нет, все его скромное состояние в пять фунтов — четыре банкнота по фунту и два банкнота по десять шиллингов — было на месте. Он уже знал, что с этими деньгами его ждут проблемы — они были британскими и не имели хождения в Канаде. Деньги нужно было обменять, а это означало, что придется идти в банк. Но в тот момент фон Верру это не слишком беспокоило. Он обязательно что-нибудь придумает. Самое главное, что он на свободе. Кроме того, очень удачно, что на нем двубортное пальто и шапка, тысячи британских моряков одевались подобным образом.

Под пальто на фон Верре была форма офицера люфтваффе. Большинство наших беглецов были одеты в форму, чтобы их случайно не приняли за шпионов или дезертиров. С теми особо не церемонились, сразу ставили к стенке или набрасывали петлю на шею. Форма была надежно скрыта под застегнутым на все пуговицы пальто, и самым необычным в облике фон Верры были, пожалуй, его летные сапоги, с которыми он так и не смог расстаться.

Фон Верра выбрался на дорогу и зашагал в направлении, в котором исчез поезд. Мимо проехало несколько машин, но в них либо не было свободного места, либо водитель вообще не обращал на фон Верру никакого винмания. Через некоторое время показался почтовый фургон, к счастью, место рядом с водителем оказалось свободным. Фон Верра замахал рукой, и, к его радости, водитель притормозил и открыл дверцу. Фон Верра забрался в фургон. Водитель оказался человеком неразговорчивым. Фон Верра поблагодарил его, но тот в ответ лишь кивнул. Через пять минут водитель вдруг заговорил.

— Ты откуда, приятель? — поинтересовался он.

У фон Верры наготове уже была история. Он придумал ее еще на корабле, задолго до нашего прибытия в Канаду. Он был датским моряком. Корабль его был торпедирован и затонул. Он решил, что по горло сыт морем, и прибыл в Галифакс. Теперь он направлялся в Оттаву к дяде, который обещал найти ему работу.

— Оттава? — переспросил водитель. — Тогда тебе пора выходить. — И фургон неожиданно затормозил у перекрестка. — Я еду в Монреаль, а тебе прямо, в Оттаву.

Фон Верра послушно вылез из фургона, который повернул налево и поехал в направлении на Монреаль.

«Оттава — 80 миль», — прочел фон Верра на дорожном указателе и решительно направился вперед, надеясь по пути поймать машину. Через некоторое время он услышал шум мотора и уже хотел было остановить машину, как вдруг заметил красный номерной знак и насторожился. Фон Верра не имел ни малейшего понятия, что это означает, но на всякий случай решил перестраховаться и не останавливать эту машину. Та медленно проследовала мимо, и фон Верра заметил внимательный взгляд, которым окинул его водитель. Он был в форме. Да, предчувствие не обмануло фон Верру. Сзади на машине большими буквами было выведено зловещее слово «полиция». Машина неожиданно притормозила, и полицейский поманил к себе фон Верру.

— Я весь покрылся холодным потом, — описывал потом фон Верра свои приключения, — но мне ничего другого не оставалось, кроме как подойти к машине и попытаться как-то выкрутиться из этой ситуации. Полицейский мог ничего не подозревать, а если бы я вдруг побежал, я бы все погубил.

Инцидент закончился безо всякого вреда для фон Верры и, напротив, обернулся ему во благо. Полицейский оказался добродушным общительным человеком. Он хотел знать, куда направляется фон Верра, и тот снова рассказал свою историю.

— Что ж, — сказал полицейский, — учитывая, что вы не голосовали на дороге, я вас подвезу.

И он сообщил фон Верре, что останавливать машины на дороге запрещено и что водитель, который посадит к себе в машину незнакомца, будет оштрафован, однако в данном случае дело обстояло совсем по-другому — полицейский волен был делать то, что захочет.

Фон Верра сидел рядом с полицейским и следил, чтобы его пальто ненароком не распахнулось, а ноги старался поджать под сиденье, чтобы полицейский не увидел его летные сапоги на меху, которые при всем желании нельзя было принять за сапоги моряка.

Однако добродушный полицейский и не думал подозревать своего попутчика, его глаза все время были устремлены на дорогу. Он принял на веру историю, рассказанную фон Веррой, и захотел узнать подробности. Фон Верре часто доводилось слышать истории наших подводников, и теперь он без труда мог удовлетворить любопытство полицейского, в красках описав ему, как якобы был торпедирован его корабль, как он затонул и как спаслись выжившие. Полицейский с интересом выслушал историю, состряпанную фон Веррой, говорившим на ужасной смеси английского, голландского и французского языков. Поскольку французский язык был широко распространен на территории между Квебеком и Онтарио, фон Верра и полицейский без труда понимали друг друга.

Фон Верра встревожился, когда этот достойный человек начал интересоваться планами своего попутчика на будущее. На этот раз фон Верра решил не упоминать своего дядюшку из Оттавы, опасаясь, что полицейский по доброте душевной предложит подвезти его к дядиному дому.

— Я немного разбираюсь в машинах, — сказал фон Верра. — Попробую найти в Оттаве работу на эту зиму, может, устроюсь шофером или в какой-нибудь гараж. А летом попытаю счастья на Великих озерах.

Полицейский нашел этот план весьма дельным.

— Может быть, я смогу помочь вам, — радушно сказал он, и в этот самый момент фон Верра не на шутку испугался, что сейчас последует вопрос о документах. Даже в Канаде для того, чтобы устроиться на работу, нужно было предъявить документы. К счастью, полицейский не стал развивать эту тему.

Вскоре полицейская машина уже ехала по улицам канадской столицы. Сначала она показалась фон Верре большой деревней, в которой там и сям возвышались довольно вычурные административные здания, впрочем, пейзаж за окном фон Верру не очень интересовал. Сейчас ему больше всего на свете хотелось избавиться от дружеской опеки полицейского. Он упомянул о проблеме с английскими деньгами, и, услышав это, полицейский вдруг заговорил официальным голосом.

— Вы должны были обменять деньги еще в Галифаксе, — строго сказал он, но фон Верра тут же рассказал ему очередную сказку о том, что он едва успел на ночной поезд и у него совсем не было времени на то, чтобы поменять деньги. Поверив в это, полицейский сменил гнев на милость.

— Вон там, на углу, банк, — сказал он, и машина въехала во двор полицейского участка.

«Чертовски хорошая идея насчет банка, — с облегчением подумал фон Верра. — Главное, выбраться отсюда».

— Пожалуй, я прямо сейчас и отправлюсь в банк, — сказал он и вылез из машины.

«Совсем скоро к ним поступит информация о побеге немецких военнопленных, — подумал фон Верра, — да еще и с описаниями внешности».

Он пожал руку дружелюбному полицейскому.

— Увидимся завтра, — сказал он. — Буду признателен, если вы поможете мне с работой. Спасибо за все!

И, весело махнув рукой, фон Верра ушел. Больше он этого полицейского никогда не видел, но последовал его совету насчет банка. Однако там его ждал неприятный сюрприз: только управление ВМФ имело право менять для моряков валюту.

— Есть ли у вас книжка моряка? — поинтересовались в банке.

— Разумеется, — заявил фон Верра и для вида полез в карман. Продолжая энергично рыться в карманах, он отошел от стойки, а потом незаметно выскользнул из банка.

Здесь его охватили дурные предчувствия. Деньги вселяли в него уверенность, а теперь вдруг выяснилось, что он не сможет ими воспользоваться. Более того, если у того полицейского есть голова на плечах, ему не составит труда сложить два и два и связать этого странного голландца с сообщением о побеге немецких военнопленных, то есть полиция будет знать, что фон Верра уже в столице. А это, в свою очередь, означает, что он должен как можно скорее выбраться отсюда. Теперь его целью стала река Святого Лаврентия, и чем скорее он доберется до нее, тем лучше.

Фон Верра знал, что к югу от Оттавы река превращается в границу между Канадой и Соединенными Штатами. У шофера почтового фургона на приборной доске лежала карта, и фон Верра успел тщательно изучить ее. По другую сторону реки лежал штат Нью-Йорк, там он будет в безопасности. Поэтому фон Верра решил отправиться в Оттаву. Скорее всего, его будут искать в Монреале, возле которого он совершил побег, и большой мост через реку Святого Лаврентия будет под наблюдением. Но это не важно, ведь в районе Монреаля территория за рекой не была территорией США, которая начиналась выше по реке. От Оттавы до реки Святого Лаврентия было около шести миль.

На ближайшей заправочной станции фон Верра спросил, как попасть в Оттаву.

— Шоссе номер шестнадцать, — ответили ему и махнули в сторону дороги, тянущейся из города.

Отыскав шоссе номер 16, фон Верра направился на ближайшую заправочную станцию и попросил первого же шофера, ехавшего в сторону реки, подвезти его. В подобных ситуациях фон Верра не чувствовал никакого смущения или замешательства. В любой компании он чувствовал себя легко и непринужденно и мог разговаривать с любым незнакомцем так, словно знал его много лет. Подобная непринужденность в обращении несвойственна немцам, и уж тем более странно наблюдать ее у немецкого офицера из аристократической семьи. Однако фон Верра обладал этим полезным качеством, которое теперь сослужило ему хорошую службу и дало огромное преимущество над остальными беглецами.

Фон Верре незнакомо было чувство страха, он всегда готов был рискнуть и испытать свою удачу. Вдобавок ко всему он уже дважды совершал побег, то есть у него уже был кое-какой опыт, и он совсем не выглядел как загнанный зверь, а именно это обычно отличает беглого пленного и вызывает подозрение у окружающих.

Первая же машина, которую остановил фон Верра, направлялась в Кэмпвилл, но это было по пути в Прескотт, куда стремился попасть фон Верра, поэтому водитель без лишних вопросов согласился его подвезти. По пути фон Верра рассказал водителю свою историю, но на сей раз внес в нее некоторые изменения. Теперь он якобы хотел попасть в Кингстон на озере Онтарио, чтобы навестить живущую там тетушку. Фон Верре пришло в голову, что если бы вдруг возникли проблемы с именем тетушки, он всегда мог сослаться на то, что это ее девичья фамилия, чего по понятным причинам он не мог проделать с дядюшкой.

Однако было кое-что, о чем фон Верра не имел ни малейшего понятия. В Кингстоне или, точнее, в форте Генри рядом с Кингстоном находился лагерь для военнопленных, в котором содержалось несколько сот германских офицеров — первых военнопленных, отправленных сюда из Англии в августе 1940 года. Это означало, что местность вблизи Кингстона находится под неусыпным наблюдением полиции, поскольку пленные из форта Генри постоянно предпринимали попытки побега. Это обстоятельство могло оказаться роковым для фон Верры, но удача была на его стороне, и в Кэмпвилле он тут же остановил другую машину, водитель которой согласился подвезти его до Прескотта.

В машине находились две женщины — мать и дочь. Дочь сидела за рулем, а мать болтала с молодым голландцем, все больше и больше проникаясь к нему симпатией. Все матери незамужних дочерей подсознательно воспринимают каждого мужчину как потенциального зятя, поэтому мать пригласила попутчика к себе домой на чашку чая. В разговоре она упомянула, что кроме машины и дома ее муж владеет лесопилкой, где всегда есть работа для молодых крепких мужчин. Вот летом, к примеру, надо сплавлять по реке бревна, чем не работа для моряка?

Предложение выпить чашку чаю, а может быть, и вкусно поесть было очень соблазнительным, но фон Верра никак не мог принять его. Во-первых, опасно было оставаться дольше, чем нужно, на канадской земле, да и потом под пальто на нем была форма офицера люфтваффе, не мог же он сесть за стол в пальто, застегнутом на все пуговицы. Нет, у него есть цель, и он должен сконцентрироваться на ней — нужно как можно скорее переправиться через реку на территорию США. Поэтому фон Верра сказал женщине, что сначала должен найти себе жилье, а на следующий день позволит себе воспользоваться ее гостеприимством. Мать восприняла это заявление как еще один признак хорошего воспитания молодого человека, да и дочь, судя по всему, была не против увидеть его снова.

Совсем не собиравшийся подыскивать себе жилье в Прескотте фон Верра стоял на берегу великой реки, продрогший до костей, и с тоской смотрел вдаль. Было четыре часа пополудни, самое время для вечернего чая. Широкая река несла свои воды через заснеженную равнину. Из-за тумана фон Верра не мог разглядеть другой берег, к тому же постепенно сгущались сумерки. Насколько он мог судить, поверхность реки уже успела покрыться льдом. Он обнаружил на берегу заброшенную хибарку и укрылся там, поджидая, пока стемнеет. Он не хотел, чтобы кто-то заметил, как черная тень перебирается по льду с одного берега реки на другой. По шоссе, которое шло параллельно реке, то и дело проносились машины, вот проехала телега, но пешеходов видно не было. Это был субботний вечер, люди уже закончили работу и сидели в своих теплых и уютных домах.

Дождавшись темноты, фон Верра выскользнул из своего укрытия. Борясь с кусачим морозом, фон Верра намотал свой тонкий шарф на шапку, плотно закрыв уши. Его пальто, форма и тонкий свитер не давали ему замерзнуть, а ноги в меховых сапогах чувствовали себя весьма уютно. Вот только в желудке у него было совсем пусто, прошло уже двадцать четыре часа с того момента, как он ел горячую пищу. Теперь он прикончил последний кусок шоколада. Потом фон Верра узнал, что той ночью температура упала до нуля градусов по Фаренгейту — довольно холодно, но по канадским меркам для этого времени года вполне терпимо.

Для начала фон Верра прошел немного вниз по течению, чтобы отойти от Прескотта, и только потом вышел на берег. К этому времени видимость была не более 20 ярдов, и, когда фон Верра ступил на лед, он чувствовал себя не очень уютно, но медлить было нельзя. Он не знал, какова была ширина реки в этом месте — может быть, 500 ярдов, может, 1000, а может статься, и больше. Как он поймет, что идет кратчайшим путем к другому берегу, а не делает крюк вверх или вниз по течению? На другом берегу не было никакого ориентира, на который он мог бы полагаться. Однако фон Верра вскоре перестал волноваться по этому поводу. «Настоящий летчик рождается с компасом в голове», — подумал он и решительно направился к другому берегу. К счастью, лед был припорошен снегом, иначе фон Верре трудно бы пришлось в его сапогах с гладкими подошвами. Он нашел на берегу палку и ею время от времени проверял лед впереди себя. Лед казался таким же прочным, как мостовая, и все-таки фон Верре все время казалось, что он слышит шум воды. Подбирая куски льда, валявшиеся вокруг, он принялся бросать их вперед, прислушиваясь к звуку падения. Когда они падали с глухим стуком, фон Верра знал, что можно двигаться вперед. Но вот одна ледышка с громким всплеском упала в то, что, несомненно, было водой.

Может быть, это была лунка, оставленная кем-то из рыболовов? Фон Верра швырнул вперед еще несколько кусков льда, но все они явно плюхнулись в воду. Не оставалось никаких сомнений — впереди была открытая вода. Фон Верра продвигался вперед с большой осторожностью и, наконец, увидел воду. Моряки говорили ему, что в это время года река Святого Лаврентия полностью замерзает, так что ее легко можно пересечь по льду. Однако прямо перед собой фон Верра явственно видел полоску воды. Он не знал, что лед на реке Святого Лаврентия специально разбивали ледоколами для того, чтобы она оставалась судоходной.

Может, попытаться переплыть этот канал? Каждый день в течение четверти часа фон Верра с мрачным упорством плавал в бассейне с ледяной водой на борту «Герцогини Йоркской», собираясь впоследствии совершить побег, прыгнув с корабля в воду, но судно направлялось в Галифакс, поэтому фон Верра отказался от своего плана. Теперь же его закалка могла, наконец, пригодиться. Но эта черная ледяная вода выглядела пугающе, кроме того, он не знал, как долго ему придется плыть. Фон Верра решил оставить это на самый крайний случай. Сначала надо попытаться найти лодку. Он повернул обратно к канадскому берегу и после некоторых поисков обнаружил там лодку.

Это была довольно тяжелая рыбацкая лодка, вытащенная на берег. В лодке фон Верра нашел доску, с помощью которой он безуспешно попытался сдвинуть лодку с места, потом перешел к корме, подставил плечо и, упершись ногами в землю, попробовал еще раз. Через некоторое время с него градом катился пот. Потом лодка немного подалась. Мало-помалу фон Верра вытолкал ее на лед. Это заняло у него час тяжкого труда, кроме того, время от времени фон Верра останавливался не только для того, чтобы сделать передышку, но также чтобы увериться, что его не застанут врасплох. Очень может быть, что полиция каждую ночь патрулирует берег реки. При первом же знаке опасности фон Верра готов был залечь в ложбинке неподалеку.

Фон Верра рассчитывал, что по льду лодку толкать будет легче, но на деле оказалось даже тяжелее, чем волочить ее по земле, потому что к этому времени он совсем обессилел, ноги его скользили по льду и он сам отталкивался от лодки вместо того, чтобы толкать ее вперед. По его подсчетам, до открытой воды оставалось около 300 ярдов, на это у него могла уйти вся ночь, поэтому фон Верра решил сменить тактику. Сняв свой шарф, он пропустил его через железное кольцо на носу лодки, а другой конец обвязал вокруг груди. Уподобившись волжским бурлакам, фон Верра постепенно подтащил лодку к воде. От этих физических упражнений он совсем взмок, но лицо и уши скоро остудил холодный ветер, и они онемели. В ту ночь фон Верра обморозил себе уши и в течение нескольких недель после этого вынужден был носить повязку.

Тянуть лодку вперед было неимоверно тяжело, но фон Верра собрал последние силы и призвал на помощь всю свою силу воли. Вскоре он почувствовал себя совершенно измотанным, и его продвижение, и без того медленное, замедлилось еще больше, однако он стиснул зубы и продолжал двигаться вперед. Оставалось совсем немного. Из последних сил он тащил и тащил лодку по льду. «Я сделаю это, — бормотал фон Верра. — Я сделаю, даже если это будет последнее, что мне доведется сделать».

И он сделал это.

Кромка льда была толстой и прочной. Спустить лодку на воду оказалось легче легкого, фон Верра запрыгнул в нее и с удвоенной энергией погреб к американскому берегу. В лодке не было весел, но у фон Верры была доска, которую он использовал вместо весла. Теперь держать прямой курс было затруднительно, потому что течение реки было довольно сильным и постоянно норовило снести лодку вниз, однако фон Верра постепенно продвигался вперед. Раньше он чертыхался, проклиная лодку за ее тяжесть, но теперь он был даже рад этому, потому что мимо стремительно проносились большие куски льда, то и дело ударяя в борта лодки.

Грести неуклюжим веслом было нелегко, и лодку уже отнесло на порядочное расстояние от того места, где фон Верра спустил ее на воду, но это не беспокоило его. Не важно, где он выйдет на берег, все равно это будет территория США.

Свободная ото льда протока оказалась шириной 300 ярдов, но он, наконец, пересек ее, и нос лодки уткнулся в кромку льда на противоположной стороне. В этот момент триумфа фон Верра забыл про свою усталость и холод, радостно вскочил на ноги и спрыгнул на лед. Лодка, оттолкнувшись, заскользила вниз по течению, а фон Верра, спотыкаясь и падая, бросился бежать к берегу. Теперь уже недалеко.

Оказалось, что расстояние до американского берега больше, чем на канадской стороне, и фон Верре пришлось пройти около 500 ярдов. Он брел медленно — усталость брала свое, — кроме того, надо было внимательно смотреть вперед. Он совсем не хотел после всех своих мучений попасть в руки американской полиции. Они могут предпочесть самый легкий выход из положения и попросту отправить его обратно на канадский берег.

Наконец фон Верра добрался до берега и ступил на территорию США. Он постоял некоторое время на берегу, оглядываясь. Ему хотелось закричать от радости, но он сдержал свой порыв. Он все еще не чувствовал себя в полной безопасности и хотел уйти как можно дальше в глубь страны. Впереди фон Верра увидел большое здание с освещенными окнами и осторожно приблизился к нему. Окна здания были заделаны решетками. Это настораживало. Обычно такие окна бывают в полицейских участках, тюрьмах и тому подобных заведениях. С еще большей осторожностью фон Верра обогнул здание и взглянул на фасад, выходивший на шоссе, которое шло параллельно реке Святого Лаврентия.

У ворот стояла машина, возле которой мирно болтали две женщины. С женщинами всегда легче найти общий язык, и фон Верра направился прямо к ним. В конце концов, было всего десять часов и в его появлении не было ничего странного. Однако в самый последний момент он увидел, что капот машины поднят и над мотором склонился мужчина. Как и в случае с полицейским, фон Верра решил положиться на удачу.

Женщины сразу заметили странного незнакомца. Тяжелая работа, которую ему пришлось проделать за прошедшие несколько часов, наложила свой отпечаток — лицо у фон Верры было изможденное, он весь был в грязи.

— Что с вами случилось? — спросила одна из женщин, и тут фон Верра увидел вывеску над воротами. Там было написано «Госпиталь», а вовсе не «Полицейский участок», чего он так опасался. Эти женщины, наверное, были медсестрами. Фон Верра решил, что в данном случае честность — лучшая тактика.

— Меня зовут фон Верра, — заявил он. — Я — лейтенант германских ВВС и только что бежал из Канады.

— Не может быть! — с изумлением воскликнула одна из женщин. — Закурите?

Онемевшими пальцами фон Верра взял предложенную ему сигарету. Обе женщины смотрели на него с живым любопытством и явным восхищением. Мужчина, который только что подошел к ним, был не так дружелюбно настроен и пробормотал что-то неразборчивое.

— Вы не могли бы подвезти меня в ближайший город, откуда я мог бы позвонить в германское консульство? — спросил фон Верра.

Мужчина проигнорировал его вопрос и, повернувшись к женщинам, сообщил, что машина готова и они могут ехать. Но две медсестры — догадка фон Верры оказалась верной — настояли на том, чтобы он также поехал с ними. Мужчина был явно недоволен. Для него фон Верра был ненужной проблемой. Если он сказал правду, это могло привести к неприятностям, с другой стороны, он ведь мог оказаться и беглым преступником. В конце концов он согласился подвезти фон Верру на подножке автомобиля до ближайшего города — Огденсбурга. Возле города мужчина высадил фон Верру, сказав, что должен отвезти женщин на станцию, однако пообещав вскоре вернуться. Фон Верра решил остаться и подождать его возвращения. Через некоторое время мужчина в самом деле вернулся, рядом с ним в машине сидел человек в синей форме. Фон Верра увидел металлический жетон с орлом и буквы «США». Это был полицейский, но теперь фон Верра не испытывал перед ним никакого страха, это было как раз то, что нужно.

— Тебе лучше поехать со мной, парень, — сказал полицейский.

— Именно это я и собирался сделать, — ответил фон Верра и, распахнув пальто, продемонстрировал полицейскому форму офицера люфтваффе.
Глава 15

ВОЗВРАЩЕНИЕ И ГИБЕЛЬ ФОН ВЕРРЫ

Новость о побеге немецкого военнопленного из Канады в Соединенные Штаты Америки на следующий же день появились во всех американских газетах, большинство из них сообщили об этом на первых полосах. Телефон в маленьком полицейском участке в Огденсбурге, где теперь находился фон Верра, разрывался от звонков. Как только измученный сержант клал трубку, телефон тут же принимался звонить снова. Телеграфные агентства, газеты, радиостанции, организации разных мастей и просто любопытные граждане жаждали подробностей.

Фон Верра фактически находился под арестом, однако пользовался некоторыми привилегиями. Так, например, ему позволили ответить на несколько телефонных звонков. Однако он не в состоянии был ответить на все задаваемые ему вопросы и устал в сотый раз повторять свою историю, поэтому ограничился тем, что побеседовал с корреспондентами крупных нью-йоркских газет, а также дал короткое телефонное интервью, которое было напечатано 30 января в берлинской газете «Локаланцейгер».

Немецкие газеты уделили успешному побегу фон Верры куда меньше внимания, чем американские, в основном потому, что в то время под запретом находилось признание самого факта существования немецких военнопленных. Например, газета «Фёлькишер беобахтер», являвшаяся официальным правительственным изданием, сначала вообще проигнорировала факт побега фон Верры, а прочие газеты поместили эту новость на последних страницах, словно не придавая ей особого значения. Заголовки немецких газет в те дни в основном были посвящены воздушным налетам на Лондон, потопленному стараниями немецкой субмарины судну-рефрижератору «Бикон Грейндж» тоннажем 10 119 тонн, многочисленным награждениям за доблесть, а также грядущей речи фюрера. «Самый дерзкий поступок» — так окрестила американская пресса побег фон Верры, которому в немецких газетах отводилось весьма скромное место.

Когда 23 февраля «Рейх» — еженедельная газета, основанная Геббельсом, — наконец, поместила подробное сообщение «от нашего специального корреспондента» о побеге фон Верры из Канады в Америку, в самой Америке об этом уже никто не вспоминал. Все были потрясены последней выходкой фон Верры — его таинственным исчезновением из США.

Самым важным изо всех телефонных звонков, на которые фон Верра ответил за время своего недолгого пребывания в Огденсбурге, был звонок из Нью-Йорка, от генерального консула Германии, который заверил фон Верру, что делается все возможное, чтобы освободить его из-под ареста. Фон Верра поблагодарил консула, заверив его, что сержант Дэвис, начальник полицейского участка в Огденсбурге, прекрасно с ним обращается. Однако, сообщил консулу фон Верра, его вот-вот перевезут в Нью-Йорк, а у него нет желания закончить свою успешную эпопею в камере полицейского участка Нью-Йорка. Консул намек понял и попросил фон Верру пока не предпринимать попыток бегства. У правительства США есть право интернировать его, но, по всей вероятности, они сочтут возможным отпустить его под залог или поручительство.

Так и случилось. Генеральный прокурор США установил залог в 10 000 долларов, которые незамедлительно были внесены германским консулом, и Франц фон Верра, наконец, вышел на свободу. Все еще одетый в свое английское пальто и с перевязанными ушами, он покинул нью-йоркский полицейский участок в компании с германским военно-воздушным атташе, который специально прибыл из Вашингтона, и вместе они направились в германское консульство. Через несколько часов фон Верра был подобающим образом одет и смог присутствовать на пресс-конференции, устроенной в германском консульстве для американских журналистов. Фон Верра рассказал собравшимся репортерам о своих приключениях в Англии и Канаде, о своем побеге в США, а затем охотно ответил на вопросы.

Барон, как его скоро окрестили, произвел хорошее впечатление на прессу и американскую публику.

«Это коренастый молодой человек, подвижный и мускулистый, с голубыми глазами, темными волнистыми волосами и порывистыми движениями, — написал один из журналистов. — Он энергичен и приятен в общении, говорит охотно и с долей самоиронии, что создает приятное впечатление. В целом это весьма привлекательная личность».

Фон Верра был не только привлекательной личностью, он сам был творцом своего успеха, а это всегда производило впечатление на Америку. В течение многих дней он был героем газетных заголовков, а фотографий его было опубликовано больше, чем ему того хотелось. Поэтому в один прекрасный день фон Верра перестал давать интервью. У него были свои планы, а вся эта газетная шумиха могла только помешать их осуществлению. Он бежал из плена и добрался до США, это замечательно, но если американцы думают, что фон Верра сделал это только для того, чтобы до конца войны пользоваться их гостеприимством, то они глубоко ошибаются. Он хотел вернуться домой, вернуться на фронт, там его место. И вскоре фон Верра пропал.

Когда полиция заметила его отсутствие, он был уже далеко. Чтобы защитить тех, кто помог ему скрыться из Соединенных Штатов, фон Верра никогда не распространялся относительно этого этапа его приключений и никогда не рассказывал, как именно он покинул страну, хотя позднее признался, что использовал фальшивый паспорт и на пути домой пересек Японию, Китай и Россию.

Это случилось в 1941 году, когда США были нейтральной страной. Еще не было нападения на Пёрл-Харбор, и корабли, отплывавшие из Сан-Франциско в Иокогаму, тщательно не досматривались. Таким образом, для военно-морского атташе Германии адмирала Виттгофта не составляло труда взять для фон Верры билет на один из японских пассажирских судов, не привлекая внимания американских властей. Из Японии фон Верра направился в Маньчжурию, воспользовался Транссибирской железной дорогой и вернулся в Германию через Москву. В те дни бесчисленные немецкие дипломаты и курьеры использовали этот маршрут, и ни японцы, ни русские не задавали ненужных вопросов.

Весной 1941 года фон Верра ехал через березовые леса России, которые ему вскоре предстояло увидеть с воздуха в качестве командира эскадрильи истребителей. Его исчезновение из Соединенных Штатов стоило германскому правительству 10 000 долларов — изрядной суммы, — но дело того стоило. К несчастью, были и другие последствия, куда более неприятные для будущих немецких беглецов из канадских лагерей для военнопленных.

Позже, в апреле 1941 года, двум другим немецким офицерам удалось бежать из канадского лагеря. Они также пересекли реку Святого Лаврентия и появились на территории США. Они немедленно явились в полицию и попросили предоставить им приют в Штатах, которые все еще соблюдали нейтралитет. Местные власти были настроены весьма дружелюбно, но тут из Вашингтона пришла инструкция, рекомендующая незамедлительно передать беглецов канадским властям. Под покровом темноты — из-за боязни демонстраций протеста со стороны германо-американских организаций — немецкие офицеры, в наручниках, были привезены на мост Тысячи островов и переданы отряду канадских полицейских.

Канадцы тоже чувствовали себя неуютно и немедленно сняли с беглецов наручники. Двоих беглецов — а это были офицеры-подводники — отправили назад в форт Генри, где они провели стандартные двадцать восемь дней в карцере. Эта история стала известна в Германии, и «Фёлькишер беобахтер» разразилась критикой в адрес Соединенных Штатов по причине столь явного нарушения нейтралитета, и мы впервые согласились с действиями этого рупора Геббельса.

Несмотря на этот обескураживающий инцидент, попытки сбежать из Канады в США продолжались. До тех пор, пока США придерживались нейтралитета, у беглецов, по крайней мере, существовал шанс попасть домой, хотя в действительности Франц фон Верра был единственным человеком, которому это удалось. После Пёрл-Харбора ситуация коренным образом изменилась. Некоторые из наших военнопленных не поняли значимости происходящих перемен, и это привело к таким прискорбным инцидентам, как в случае с Максом Стефаном.

Летом 1942 года лейтенант люфтваффе Ганс Круг бежал из нашего лагеря в Боуманвиле на озере Онтарио. Он сумел добраться до Виндзора, а потом каким-то образом перебрался через реку в Детройт. У него был адрес германо-американской ассоциации, которая отправляла нам посылки. Ганс Круг отправился в их офис, где встретился с Максом Стефаном, председателем ассоциации. Макс Стефан тепло приветствовал беглеца, пригласил его в свой дом и тем же вечером повел в немецкие бары, рестораны и тому подобные заведения, где собирались немецкие американцы, и представил Круга членам ассоциации. Затем он снабдил Круга деньгами, с помощью которых тот должен был добраться до Нью-Йорка, а также дал ему адреса немцев, которые могли оказать ему в пути посильную помощь. С человеческой точки зрения желание помочь своему соотечественнику было похвальным, однако Стефан не принял во внимание тот факт, что Соединенные Штаты не являлись более нейтральной страной и находились в состоянии войны с Германией. Теперь Круг уже формально не был соотечественником Стефана, учитывая, что Стефан принял американское гражданство и принес присягу на верность своей новой родине.

Круг отправился в путь и благополучно прибыл в Нью-Йорк, где люди, чьи адреса дал ему Стефан, оказали ему всяческую помощь. Здесь Круг сел в автобус, следующий в город Эль-Пасо в штате Техас. Там Круг собирался пересечь Рио-Гранде и попасть в нейтральную Мексику. Но лейтенант Круг не сделал то, что сделал фон Верра, а именно не пересек границу при первой же подвернувшейся ему возможности. Вместо этого, утомленный долгим путешествием и чувствовавший себя в полной безопасности, Круг снял комнату в маленьком отеле в Эль-Пасо, намереваясь перебраться в Мексику на следующее утро. Но удача отвернулась от Ганса Круга.

По чистой случайности, так как никто не знал о его пребывании в Эль-Пасо, ночью отель подвергся налету полиции, которая искала местных преступников. Все присутствовавшие в тот момент в отеле были допрошены, и, поскольку лейтенант Круг не имел при себе никаких документов, он был задержан и посажен под замок. После этого его личность была незамедлительно установлена, и Круг был передан канадским властям. Он вернулся в Боуманвиль, отсидел в карцере положенные двадцать восемь дней, и на этом неприятности для него закончились. Однако они не закончились для помогавших ему людей.

Макс Стефан был весьма легкомысленным и беспечным человеком. Если вы собираетесь оказать помощь беглецу, то чем меньше людей знает об этом, тем лучше, но Макс Стефан, гордящийся своей причастностью к этой авантюре, представил лейтенанта Круга множеству людей, о чем один из них не замедлил сообщить в полицию. Стукачей нигде не любят, но в данном случае слово «предательство» неуместно. В действительности предателем являлся сам Стефан, который принес «присягу в благонадежности» конституции Соединенных Штатов и нарушил эту присягу, оказав помощь врагу своей новой родины, какими бы по-человечески понятными ни были его чувства.

Вскоре Макс Стефан и помогавшие ему люди были взяты под арест, и обвинение не заставило себя долго ждать. Слушание их дела продолжалось несколько недель и во всех подробностях освещалось в американской прессе. Этот случай стал прецедентом, и американские власти, а также суд придавали ему большое значение. В результате Макс Стефан был приговорен к смерти, все остальные получили длительные сроки заключения. Однако Стефана не казнили. Президент Рузвельт смягчил наказание, заменив смертный приговор пожизненным заключением, но и оно было слишком серьезным наказанием за неудавшееся возвращение молодого лейтенанта в ряды люфтваффе.

Вскоре мы получили взволнованное письмо от германо-американской ассоциации, в котором члены этой ассоциации заклинали нас не рассчитывать больше на их помощь в случае побега, и мы поняли, что взывать к бывшим немецким, а ныне американским гражданам теперь бесполезно. Это означало бы просить слишком многого. Это письмо было передано нам канадскими властями, которые попросили нас дать обещание никогда более не подвергать опасности жизнь и свободу наших бывших соотечественников, ныне проживающих в США. Майор Фанельса дал такое обещание от лица всех нас, и те, кто впоследствии совершил побег, неукоснительно следовали этому обещанию, хотя мы знали, что существует немало наших бывших соотечественников, которые готовы были помочь нам, невзирая на грозящую им опасность.

Кроме уже упомянутых мною случаев, еще нескольким немецким военнопленным удалось бежать из Канады в США. Вот, например, случай с лейтенантом Штейнхильпером. Я бы отнес этот случай к разряду трагикомических. Штейнхильперу удалось бежать в США, когда эта страна еще придерживалась нейтралитета. Он сбежал из нашего лагеря и, как лейтенант Круг до него, сумел добраться до Виндзора. Там ему удалось незамеченным проникнуть на товарный поезд. Поезд миновал мост и прибыл в Детройт. Таким образом, Штейнхильпер благополучно миновал кордон, выставленный на мосту во время войны. Очутившись на территории США, Штейнхильпер передумал слезать с поезда так близко от границы из опасения, что американская полиция не станет церемониться с ним и, чтобы избежать лишних хлопот, попросту вернет его в Канаду. Он остался там, где был, в надежде, что поезд заедет как можно дальше в глубь страны и на какой-нибудь остановке он сможет незаметно покинуть его.

Через некоторое время поезд снова тронулся в путь, но совсем скоро, к недоумению лейтенанта Штейнхильпера, он покатился через мост. Впереди не должно было быть никакого моста, поэтому поезд, должно быть… О да… когда Штейнхильпер выглянул из своего укрытия, поезд как раз приближался к Виндзору. Впрочем, даже и в этой ситуации беглеца мог ждать успех, поскольку этот поезд несколько раз в день пересекал границу, занимаясь маятниковыми перевозками. Но на беду местная полиция уже получила сообщение о его побеге и организовала поиски беглеца. Когда Штейнхильпера заметили, он решил бежать сломя голову, но шансов остаться на свободе у него не было. Штейнхильпера поймали и вернули в лагерь после того, как он целый час пробыл на свободе на американской территории.

Грань между успехом и неудачей зачастую очень тонка, и нередко чаша весов склоняется в неблагоприятную сторону под грузом факторов, на которые беглец повлиять не в состоянии.

Фон Верре повезло, Штейнхильпера ждала неудача. Но к тому времени (декабрь 1941 года) фон Верра был уже мертв. После возвращения в Германию его ждало повышение и назначение командиром эскадрильи. Летом 1941 года он отправился на Восточный фронт. Воздушная война там была для люфтваффе чем-то вроде поездки на пикник. Превосходство «мессершмитов» над русскими истребителями было столь велико, что господство в воздухе было целиком в руках Германии.

Совершенно иной была ситуация на Западном фронте, где каждая схватка «мессершмитов» и «спитфайров» означала бой не на жизнь, а на смерть. Однако на востоке хороший пилот мог одержать множество побед, которые на западе казались невероятными. Несмотря на то что фон Верра долгое время не принимал участия в боевых действиях, он вскоре записал на свой счет двадцать один сбитый вражеский самолет, три из которых были британскими. 25 октября 1941 года фон Верра поднял свой самолет в воздух и отправился в самый обычный вылет, который оказался для него последним. Доподлинно неизвестно, что же случилось с фон Веррой. Может быть, подвел мотор, а может, он попал под огонь русских зениток. Как бы там ни было, очевидцы с германской линии фронта видели, как «Мессершмит» неожиданно спикировал вниз и рухнул в озеро. Пилот не сделал попытки выпрыгнуть с парашютом. Может быть, он надеялся вовремя выправить самолет. Если так, то он ошибался. «Мессершмит» рухнул в озеро и затонул.

Лейтенант Франц фон Верра, позднее командир эскадрильи люфтваффе, был единственным немецким офицером, которому удалось бежать из плена во время Второй мировой войны, вернуться на родину и в строй. Десять месяцев спустя он погиб.

Сообщение о его гибели пришло, когда мы все еще были за колючей проволокой. Это была прискорбная весть, но она не положила конец нашим попыткам бежать. Позднее мы узнали, что фон Верра оказал неоценимую помощь тем, кому еще предстояло попасть в плен, — перед гибелью он два или три месяца читал лекции на авиабазах люфтваффе о британских методах содержания военнопленных.
Глава 16

ГОЛОДОВКИ И СИМФОНИЧЕСКИЕ КОНЦЕРТЫ

После дерзкого побега фон Верры из поезда за остальными пленными следили еще пристальнее, чем прежде. Наше путешествие по Канадской тихоокеанской железной дороге от Галифакса до лагеря для военнопленных на северном берегу озера Верхнее длилось восемьдесят четыре часа. Для нас это был лагерь икс, так как рядом не было ни одного, даже крошечного населенного пункта, в честь которого можно было бы назвать лагерь. Лагерь, расположенный на берегу озера, был совершенно изолирован от остального мира. Местность вокруг лагеря была холмистая, поросшая редкими елями. Единственным признаком цивилизации была железная дорога, проходившая в 1000 ярдах от лагеря.

Лагерь состоял из ряда бараков, расположенных в форме прямоугольника, между которыми находились умывальные и уборные. Бараки были новые и чистые, но, кроме двухъярусных коек на семьдесят человек и нескольких столов и стульев в каждом бараке, там больше ничего не было. Мы подумали о своих комфортабельных комнатах в Суонвике, потом вспомнили лагеря для британских офицеров, виденные нами в Германии, и первое, что мы сделали, очутившись в нашем новом приюте, — сели и написали письмо протеста канадским властям. Когда наш протест остался без ответа, мы объявили голодовку и решили не писать писем домой до тех пор, пока не будем уверены, что к нашему гласу прислушаются.

Мы были настроены совершенно серьезно. Мысль о голодовке, очевидно, представлялась канадцам совершенно непостижимой, и когда мы стали регулярно отказываться от великолепной пищи, что была приготовлена для нас, предпочитая лежать на наших койках с урчащими желудками, канадцы были поражены. Мы вовсе не притворялись, мы действительно голодали. Единственное, что мы позволяли себе съесть, — три черносливины в день. Только воду мы потребляли ad lib.{4} Так мы и лежали, посасывая сливовые косточки и ожидая решения властей.

Поскольку читать нам было нечего и руководством лагеря пока что ничего не было придумано для занятия нашего свободного времяпрепровождения, мы целые дни напролет лежали, болтали друг с другом, играли в карты или просто дремали. Мы решили, что должны двигаться как можно меньше, чтобы сберечь силы и тем самым растянуть голодовку на возможно большее время. На третий день мы придумали безобидную шутку с целью вывести из душевного равновесия наших канадских охранников. На улице стоял сильный мороз, постоянно валил густой снег, поэтому не было никакой возможности проводить поверку на улице, и она проводилась в бараках.

Приходил дежурный офицер и в сопровождении эскорта считал количество пленных. Как только он входил в барак, наш собственный дежурный кричал «Внимание!», все спрыгивали с коек и становились в строй. Однако если вы долго лежите без движения, а потом резко вскакиваете с койки, у вас неизбежно начнет кружиться голова, а перед глазами замелькают пятна. И вот при каждой поверке несколько наших товарищей (предварительно избранные из наших рядов) слезали с коек и тут же штабелями валились на пол. Зрелище было впечатляющее, дежурный офицер тут же вызывал лагерного врача, а мы тем временем украдкой посмеивались надо всей этой суматохой.

Однако после четырех дней голодовки это мероприятие уже не казалось нам таким забавным, как раньше. Мы вдруг обнаружили, что все наши разговоры, так или иначе, сводятся к еде. Мы в подробностях вспоминали все те вкусные блюда, которыми мы лакомились прежде, и думали о тех, что нам еще доведется отведать в будущем, если мы когда-нибудь выберемся из этого лагеря живыми. В этом мы были не очень уверены.

Не все из нас обладали достаточно сильной волей, и одного-двух товарищей мы застали за тайным поеданием шоколада. Один сказался больным, не посоветовавшись предварительно с нашим старшим офицером, и его отправили в лазарет, где он мог, не таясь, есть вволю. Эти вероотступники все последующее время нашего заключения уже не пользовались нашим уважением. Подавляющее большинство из нас держалось стойко, и в конце концов мы добились своего и смогли достойно прекратить голодовку. На пятый день голодовки, спустя почти сто часов после ее объявления, нам вручили телеграмму от швейцарского консула в Оттаве, информирующую нас о том, что в самом скором времени он намеревается нанести нам визит. Позже мы узнали, что в отместку за неподобающие условия содержания, в которых нас держали канадцы, лагеря на территории Польши, в которых содержались пленные британские офицеры, были переведены на спартанские условия содержания. Мы одержали свою первую победу за колючей проволокой, но прошло еще девять долгих месяцев, прежде чем нас перевели из этого примитивного лагеря в другой, более соответствующий европейским стандартам.

Впрочем, оглядываясь назад, я должен сказать, что лагерь икс в действительности был не так уж и плох. Самым худшим там было то, что канадцы не позволяли нам и носа высунуть за колючую проволоку. Если бы они выводили нас рубить деревья или выполнять другую подобную работу, мы были бы просто счастливы. В Женевской конвенции совершенно определенно говорится, что во время пребывания в заключении военнопленных офицеров не имеют права заставлять работать, но, несмотря на это, я думаю, что многие из нас были бы осчастливлены такой возможностью, которая позволила бы как-то скрасить монотонность лагерной жизни. Разумеется, мы бы не стали выполнять работу, представлявшую военную значимость, и тем самым лить воду на мельницу врага, но возможность выбора нам так и не представилась. Мы вынуждены были целыми днями торчать за колючей проволокой и учиться развлекать себя по мере сил.

Наша лагерная жизнь, вероятно, была очень похожа на жизнь британских офицеров, находящихся в немецком плену. Мы занимались различными видами спорта, музыкой, изобретали различные игры. В целом скучать нам было некогда. Например, мой день был заполнен до отказа, и я нередко сожалел, что мне не хватает времени сделать все, что я запланировал.

Справедливо будет отметить, что в наших усилиях занять и развлечь себя мы находили поддержку у комендантов лагеря. Христианская ассоциация молодых людей обеспечила нас музыкальными инструментами и спортивным инвентарем, а Красный Крест прислал нам книги и сделал все от него зависящее, чтобы удовлетворить самые разные вкусы. Кроме того, к нам поступало много посылок от германо-американской ассоциации, большинство из которых мы, впрочем, переправляли в другие лагеря, где содержались военнопленные прочих званий. Некоторые посылки осели в нашем лагере, чему в особенности радовались наши курильщики. Однажды пришла партия шоколада для некурящих, которым нечем было поживиться в предыдущих посылках с табаком. И тут, к всеобщему изумлению, обнаружилось, что у нас в лагере довольно много «некурящих». Позже, когда у нас появилась собственная столовая, мы стали получать там табак и шоколад в неограниченном количестве, так что каждый мог курить и есть шоколад сколько влезет.

Когда наступил май и холодная зима осталась позади — хотя ночные заморозки продолжались вплоть до середины июля, — мы разметили поле и каждый день играли в футбол для поддержания хорошей физической формы, а также занимались легкой атлетикой. Когда в лагерь прибыли первые музыкальные инструменты, в наших рядах обнаружилось сразу несколько замечательных музыкантов. Например, капитан Фёзе оказался первоклассным скрипачом, а лейтенант Ганс Позер, который до призыва на военную службу был студентом консерватории, сколотил небольшую группу музыкантов, которая вскоре разрослась до размеров небольшого симфонического оркестра и даже рискнула взяться за исполнение симфонии Брамса. Насколько безрассудной была эта попытка, станет ясно, если я скажу, что я сам сидел среди вторых скрипок и вовсю водил смычком.

Именно в лагере я впервые взял скрипку в руки, и в начале моего обучения мне приходилось довольно трудно, но еще тяжелее было моим товарищам, вынужденным слушать мои упражнения. Моей основной проблемой было найти где-нибудь укромный уголок для музицирования, чтобы не провоцировать моих товарищей. Каждый день в течение пяти часов я практиковался то в уборной, то в пустом карцере или других необычных местах и в конце концов достиг вполне приличного уровня исполнения, хотя, когда по возвращении домой я продемонстрировал свою игру, мои родные не смогли сдержать смех. Поистине, нет пророка в своем отечестве и таланты часто не получают признания среди ближних своих…

Большинство моих более одаренных коллег играли, разумеется, куда лучше, чем я, и однажды наш оркестр даже выступал по канадскому радио в программе, транслировавшей выступления военнопленных.

Все сказанное выше может создать впечатление, что мы полностью смирились с нашей участью, но в действительности это было далеко не так и, наряду с нашей творческой и спортивной деятельностью, мы по-прежнему уделяли много времени разработке планов побега. В марте 1941 года в лагере, находившемся неподалеку от нашего, совершили побег сразу двадцать восемь пленных. Сначала они обрадовались снегопаду, который должен был содействовать их побегу, однако вскоре он перерос в настоящую снежную бурю. Один или два беглеца сделали единственно правильную вещь в такой ситуации: они вернулись в лагерь и сдались. Остальных поймали более привычные к такой погоде полицейские патрули, и через двенадцать часов после побега на свободе оставалось лишь семь человек.

Эти семеро из последних сил преодолели несколько миль, пока не наткнулись на заброшенную охотничью хижину, где свалились, полумертвые от усталости, и забылись сном. К следующему утру метель утихла и погода заметно улучшилась, но семеро беглецов остались в хижине. Там их и обнаружил отряд канадских солдат. Канадцы выломали дверь и в течение нескольких минут два беглеца были убиты на месте, еще двое тяжело ранены и позднее скончались от полученных ран. Один из легкораненых был вскоре направлен в наш лагерь, и эту историю, которая не делает чести канадской армии, я услышал именно от него.

Вскоре подобный инцидент произошел и в нашем лагере. Мы снова были поглощены рытьем туннеля. К несчастью, прежде, чем мы смогли завершить нашу работу, один из канадских охранников что-то заметил, и внезапная проверка застигла нас врасплох. Наши бараки стояли на сваях, но под бараками был насыпан песок, чтобы ветер не задувал под дощатые полы. Это, конечно, способствовало тому, что наша работа оставалась незамеченной. Кроме того, нам не надо было думать, куда девать вырытый песок — мы просто раскидывали его вокруг. После обнаружения туннеля канадцы убрали песок из-под бараков, и рытье туннелей стало невозможным.

Неожиданная проверка нагрянула так внезапно, что у человека, рывшего в этот момент туннель, не было возможности выбраться из него, и он остался под землей, надеясь на лучшее. У нас и раньше бывали проверки, и ни одна из них не обнаружила туннель, но на этот раз нам не повезло. Туннель был обнаружен, и невезучий землекоп — это был лейтенант Мюллер — был извлечен на свет божий и препровожден в карцер, находившийся за пределами лагеря. Той же ночью ему удалось выбраться из карцера. На берегу озера он нашел лодку с веслами, оставленную каким-то заботливым человеком, и спустил ее на воду. Однако, хотя по другую сторону озера простиралась американская территория, она находилась в сотне миль от канадского берега и, разумеется, совсем не была видна. Этот водоем хоть и назывался озером, но больше походил на внутреннее море, где могло сильно штормить, поэтому лейтенант Мюллер, не являвшийся моряком, решил, что у него будет больше шансов на суше. Он вернулся на берег и оставил там лодку.

Впрочем, и на суше ему легче не стало. Брести несколько сот миль по бесплодной пустынной местности, населенной лишь медведями и волками, без пищи и оружия, а значит, без шанса подстрелить что-нибудь на обед, означало медленное самоубийство. Выход у него был только один: держаться как можно ближе к железной дороге и надеяться на то, что он сможет незамеченным пробраться на какой-нибудь поезд.

И вот неустрашимый лейтенант Мюллер выступил в поход, намереваясь сначала удалиться от лагеря на безопасное расстояние, а потом, сделав крюк, выйти к железной дороге. Он отсутствовал день и ночь. Тем временем комендант лагеря выслал по его следам поисковую партию, в которую входило несколько местных индейцев — знатных следопытов. Через день они вернули Мюллера обратно, или, вернее, вернули его тело. Лейтенант был мертв, а во лбу зияла дырка от пули. По словам лагерного доктора, он был застрелен с близкого расстояния. Нам заявили, что при аресте Мюллер оказал сопротивление и попытался напасть на поисковую группу, размахивая импровизированной дубинкой.

Мы не испытывали симпатии к тогдашнему коменданту лагеря, но надо отдать ему должное — он был потрясен трагическим исходом дела. Мы похоронили нашего товарища, а после церемонии комендант лагеря предложил нам вычеркнуть прошлое из памяти и начать наши отношения с новой страницы. Мы согласились.

Конечно, это никак не повлияло на наши попытки бежать, и они продолжались. Капитан Крамер, бежавший из Суонвика в одно время с Францем фон Веррой, совершил побег и из этого лагеря. Возле колючей проволоки была зона, невидимая со сторожевой вышки, и именно там Крамер вырвался на свободу. Ему также удалось добраться до железной дороги, но, к несчастью, его заметили путевые обходчики и он, помня о судьбе лейтенанта Мюллера, почел за лучшее сдаться и был водворен в лагерь даже прежде, чем там заметили его отсутствие.

Старейшим членом нашего «лагерного клуба» был подполковник фон Ведель, который служил летчиком еще в Первую мировую войну. Хотя ему было уже за пятьдесят, он пошел на фронт добровольцем, в силу своего опыта был принят на военную службу и получил «мессершмит». Однако воздушный бой — это все-таки прерогатива молодых, точно так же, как и боевые действия под водой. Адмирал Дёниц с самого начала отчетливо понимал это, и, хотя многие участники Первой мировой войны выразили желание воевать в составе подводного флота, он был непреклонен. Реакция человека в возрасте от сорока до пятидесяти лет уже не так быстра, как у молодых людей, а она жизненно необходима и на подводной лодке, и в авиации. Поначалу Геринг еще принимал ветеранов, однако после нескольких печальных инцидентов он положил этому конец и был совершенно прав, при этом нисколько не желая оскорбить доблестных ветеранов.

Военная служба подполковника фон Веделя закончилась трагически. Его самолет был подбит над Британией, и он совершил вынужденную посадку. Навозная куча во дворе фермы, в которую он приземлился, спасла его от увечий, но, к несчастью, обломками «мессершмита» был убит единственный сын фермера, который в тот момент играл во дворе.

Если бы в этот момент фермер набросился на несчастного пилота с вилами, это вполне можно было бы понять, однако он этого не сделал. Фермер и его жена понимали, что фон Ведель не виноват в случившемся. Когда он сам осознал, что случилось, он был глубоко потрясен и на своем ломаном английском попытался выразить свое сочувствие. Фермеры увидели, что перед ними благородный и искренний человек — которым фон Ведель, без сомнения, и являлся, — поэтому они пригласили его в дом и напоили чаем, пока он ждал местную полицию, которая должна была забрать его. Когда фон Ведель рассказывал нам эту трагическую историю, в глазах его блестели слезы.

Из-за раны, полученной еще в Первую мировую, он прихрамывал и его общее физическое состояние было далеко от удовлетворительного, однако стальная воля и кипучая энергия помогали ему держаться в строю. И только когда перед ним замаячила перспектива репатриации, он начал усиленно притворяться больным, и в 1944 году его действительно отправили в Германию. Он был одним из тех, кто вернулся на родину, чтобы там погибнуть. Как участник ополчения, он защищал Берлин от русских и пал в одном из уличных боев.

В нашем лагере икс мы частенько посмеивались над стариной фон Веделем за его спиной. Порой молодость бывает жестока и эгоистична. С тех пор я не раз сожалел о наших насмешках над фон Веделем. Он был прекрасным человеком и одним из тех старых прусских офицеров, для которых превыше всего было чувство долга, который никогда не жалел себя и отдал жизнь за свою родину, пав смертью храбрых.

Нашим признанным лидером по-прежнему был майор Фанельса, за тем лишь исключением, что теперь он носил звание подполковника. Военнопленные не принимали участия в боевых действиях и поэтому не могли сами зарабатывать продвижение по службе, однако очередное звание все же присваивалось им наравне с их воюющими товарищами. Например, я прослужил один год в звании капитан-лейтенанта, прежде чем попал в плен, однако через три года мне присвоили звание капитана 3-го ранга.

Подполковник Фанельса оставался нашим лидером до побега Мюллера, после которого в беседе с комендантом лагеря заявил, что берет на себя всю ответственность за все попытки побега в нашем лагере и считает побег долгом каждого пленного офицера. В результате этой беседы он был посажен в карцер на четырнадцать дней за предосудительное поведение, а также смещен со своего поста.

В действительности работа, выпавшая на долю Фанельсы, была не такой уж легкой. Он не только должен был от нашего лица общаться с властями, но ему также часто приходилось иметь дело с горячими головами в наших собственных рядах. Большинство из нас готовы были до последнего отстаивать свои принципы и взгляды, впрочем, часто благоразумие брало верх и мы готовы были пойти на компромисс. Положение осложнялось тем, что все эти канадские коменданты лагеря были людьми неопытными и к каждому нужно было искать особый подход. В нашем лагере сменилось бессчетное количество комендантов, так как после каждого происшествия — а у нас они случались регулярно — в лагере появлялся новый комендант.

В лагере икс мы пережили короткое лето и красивую осень, которую можно увидеть только на севере Канады, и хотя мы находились примерно на широте Парижа, климат здесь больше походил на Северную Финляндию. Летом к нам даже прилетали колибри, а однажды нас навестил дикобраз, которого совсем не испугало проволочное заграждение вокруг лагеря. Нам казалось чудом, что эти животные, обитающие преимущественно в теплом климате, забрались так далеко на север, но самым большим чудом нам представлялось небо. Мы смотрели на закаты так, словно никогда не видели их прежде, а по ночам часто стояли у бараков и любовались красочными сполохами северного сияния.

В конце концов мы настолько привыкли к нашему лагерю, стоявшему в окружении нетронутой природы, что нам даже стало жаль, когда наша настойчивая голодовка и бомбардировка властей письмами протеста, наконец, возымели действие и нас перевели в другой лагерь, находившийся южнее.
Глава 17

БИТВА ЗА БОУМАНВИЛЬ

Наш новый лагерь, известный под номером 30, до войны был приютом для умственно отсталых детей. По всей видимости, канадские власти сочли это место более всего подходящим для немецких офицеров. Лагерь состоял из ряда каменных зданий, расположенных в прекрасном парке на юге провинции Онтарио возле Боуманвиля, на озере Онтарио. Климат в этой местности был мягче, чем в других областях Канады. Помимо жилых строений в лагере была столовая, расположенная в отдельно стоящем доме, кинозал, гимнастический зал и даже бассейн. Все это звучало прекрасно, однако, к несчастью, все здесь было предназначено для детей: бассейн был слишком мелок, кровати слишком коротки и так далее. Постепенно мы привыкли к этому и внесли посильные изменения в обстановку, но самым худшим в этом лагере было то, что он был постоянно переполнен. Около 800 мужчин жили в домах, изначально рассчитанных на 300 детей, и когда в один прекрасный день прибыла новая партия пленных из Северной Африки, многие из них вынуждены были в течение нескольких месяцев жить в палатках, а в столовой вместо двух смен мы стали есть в три смены. Это означало, что персонал столовой вынужден был работать целый день напролет.

В этом лагере я провел три с половиной года и здесь встретил всех тех, кого вывезли в Канаду до нас, и тех, кто прибыл после. Среди тех, кто был отправлен в Канаду весной 1942 года, был мой старый товарищ Отто Кречмер.

Отто Кречмер был самым значительным трофеем, захваченным британской противолодочной службой за годы войны. Он был награжден дубовыми листьями к Железному кресту, а за его успехи в последнем походе, который закончился его пленением, он был награжден Рыцарским крестом с дубовыми листьями и мечами — высшей из всех германских боевых наград. Эта последняя награда была передана Кречмеру через Красный Крест, и канадский комендант лагеря вручил ему награду с соблюдением всех формальностей. На счету Кречмера было множество британских и союзнических кораблей общим водоизмещением более 300 000 тонн, а карьера его завершилась благодаря случайности. Он принял участие в атаке на конвой в марте 1941 года и сам потопил не менее шести торговых судов. На обратном пути он наткнулся на группу британских эсминцев и противолодочных кораблей, преследовавших субмарину Гюнтера Прина.

К несчастью для Кречмера, эсминцы засекли его лодку и забросали ее глубинными бомбами. Кречмер вынужден был поднять субмарину на поверхность, а так как запас торпед у него закончился, он вынужден был довольствоваться палубными орудийными установками. Глупо думать, будто с таким вооружением он мог противостоять эсминцам, поэтому он передал азбукой Морзе на ближайший британский корабль, чтобы тот подошел ближе и принял на борт его команду, что и было сделано. Кречмер не потерял ни одного человека, и как только он сошел с палубы субмарины, она тут же затонула. Он ступил на палубу британского эсминца, даже не замочив ног.

Это была поистине черная неделя для подводного флота Германии. Кречмер был третьим тузом, выпавшим из колоды. Капитан-лейтенант Шепке, еще один мой товарищ, был первым из этой тройки. Его субмарина, всплыв на поверхность, протаранила британский эсминец. При ударе самого Шепке зажало на мостике, и освободить его не представлялось возможным. Он приказал своим морякам открыть кингстоны и покинуть судно, а сам ушел на дно вместе со своей субмариной.

Только через несколько недель командование германского подводного флота признало потерю трех своих асов — третьим был Прин, — хотя Би-би-си объявила об этом сразу, а британские и американские газеты даже опубликовали фотографию Кречмера. Из-за умалчивания этих фактов появились самые нелепые слухи о судьбе Гюнтера Прина, в действительности же его субмарина погибла со всей командой как раз перед инцидентом с лодкой Кречмера.

Кречмер по натуре был весьма сдержанным человеком, и нам трудно было вытянуть из него даже слово, хотя он по опыту превосходил любого другого подводника в лагере и мог бы рассказать немало интересного. Я могу вспомнить лишь одну историю, рассказанную Кречмером, и она была весьма характерна для него — героем ее был не сам Кречмер, а британский моряк.

Кречмер как раз потопил торговое судно и тут заметил, что несколько человек барахтаются в воде вместо того, чтобы сидеть в спасательной шлюпке. Кречмер поднял свою субмарину на поверхность, выловил бедолаг из воды и направился к ближайшей спасательной шлюпке, чтобы высадить туда британских моряков, так как он, разумеется, не мог оставить их на борту своей субмарины. Когда подлодка приблизилась к шлюпке, люди в ней стали лихорадочно работать веслами, искренне полагая, что лодка сейчас протаранит их. Однако Кречмеру в конце концов удалось успокоить их — благодаря году, проведенному в Англии, он довольно бегло говорил по-английски, — и тогда моряки в шлюпке подошли к субмарине и сняли с нее своих товарищей. Затем Кречмер осведомился, достаточно ли у них в шлюпке пищи и воды. Моряк, сидевший у руля, заверил, что достаточно, однако на всякий случай Кречмер передал им несколько буханок хлеба и затем оставил их на произвол судьбы посреди Атлантического океана.

Как моряку ему это, конечно, было не по душе, но тут он ничего не мог поделать. Когда шлюпка отплывала, рулевой отдал Кречмеру честь и вдруг бросил на мостик субмарины пачку сигарет. Это был своеобразный жест признательности за благородное поведение Кречмера.

— Меня это тогда сильно поразило, — задумчиво проговорил Кречмер. — Морское братство дорогого стоит. Надеюсь, они благополучно добрались домой.

Когда командиры наших субмарин собирались вместе, чтобы рассказать о своих приключениях, любому историку достаточно было просто записывать за ними их рассказы. Готов спорить, что материала хватило бы на несколько книг. Среди нас был, например, командир Глаттес. В сентябре 1939 года ему удалось подойти вплотную к эскадре британских военных кораблей, среди которых был и авианосец «Корейджес». Глаттес выпустил по авианосцу торпеду с расстояния в 300 ярдов и уже мысленно поздравил себя с успехом, так как о промахе не могло быть и речи, как вдруг торпеда преждевременно взорвалась, не достигнув своей цели. Что произошло с торпедой, нам уже никогда не узнать, но второго шанса Глаттес не получил. Британские глубинные бомбы оказались куда эффективнее, чем его торпеда. Глаттес поднял лодку на поверхность и вскоре оказался в лагере для военнопленных, чуть было не снискав лавры первого подводника, которому в этой войне довелось потопить такой значительный британский военный корабль.

Благодаря нелепой случайности оказался в нашем лагере лейтенант Лоренц — единственный представитель экипажа его субмарины. После атаки на конвой он поднял лодку на поверхность и слишком поспешно открыл люк боевой рубки. Избыточное давление, скопившееся в субмарине, вырвало крышку люка у него из рук, и Лоренц вылетел из лодки, как пробка из бутылки шампанского в руках неосторожного официанта. Вахтенный офицер, который тут же выскочил наверх, увидел своего командира, спокойно плывущего к лодке, но он также заметил и британский эсминец, который на всех парах шел к их субмарине, поэтому поспешно захлопнул люк, лодка погрузилась и спешно отбыла. Субмарина благополучно добралась до базы под руководством помощника командира, а Лоренцу, можно сказать, повезло — вахтенный на эсминце заметил барахтающегося в воде человека и его незамедлительно выловили.

Лейтенант Шрайбер также был единственным из всего экипажа своей подводной лодки, попавшим в руки британцев, однако в данном случае он был единственным выжившим. В Гибралтарском проливе его подлодка случайно встретилась с другой субмариной. Шрайбер не мог определить, был ли это друг или враг, поэтому он подал опознавательный сигнал. Ответом ему был ужасающий взрыв, который подбросил его субмарину в воздух. Шрайбер очутился в воде, а чуть позже — в плену. Та, другая субмарина была голландской. Голландцы сначала не увидели врага, а когда заметили его, немедленно узнали и предприняли необходимые меры.

Среди плененных командиров подводных лодок был командир Лотт, которого некоторые в нашем лагере упрекали за то, что он буксировал шлюпки с теми, кто спасся с только что потопленного им корабля, к ирландскому берегу. Такое поведение не одобрялось нашим командованием. В начале войны командиры немецких подводных лодок считали само собой разумеющимся сделать все, что в их силах, для своих жертв. Но после того, как немецкие субмарины были атакованы вражескими самолетами во время совершения этого благородного поступка, адмирал Дёниц выпустил свой знаменитый приказ, который впоследствии чуть не стоил ему жизни в Нюрнберге:

«Спасение экипажа с тонущего судна, оказание помощи спасательным шлюпкам и снабжение выживших водой и пищей запрещены. Спасательные работы противоречат элементарным правилам ведения боевых действий, которые предусматривают как уничтожение кораблей, так и вражеских экипажей».

Этот приказ вышел в сентябре 1942 года после известного случая с «Лаконией», который в Нюрнберге сочли смягчающим обстоятельством и который, наверное, спас адмирала Дёница от виселицы. «Лакония» — это пассажирское судно линии Кунард водоизмещением 20 000 тонн, потопленное у западного берега Африки 12 сентября 1942 года немецкой подводной лодкой под командованием Гартенштейна. На борту судна было полторы тысячи военнопленных итальянцев, захваченных в плен в Северной Африке. Потопив корабль, командир Гартенштейн сделал все возможное, чтобы спасти выживших. Он принял на борт своей субмарины столько людей, сколько смог, и одновременно передал открытым текстом другим немецким субмаринам, находившимся по соседству, а также кораблям союзников просьбу присоединиться к спасательной операции. Адмирал Дёниц приказал другим субмаринам направиться к месту гибели судна и оказать Гартенштейну посильную помощь. Спасательная операция прошла успешно, и полторы тысячи оставшихся в живых людей были посажены в спасательные шлюпки, а несколько сотен разместились на палубах подошедших немецких подлодок.

Затем появился американский самолет и начал с небольшой высоты бомбить лодку Гартенштейна. Поскольку у того на палубе разместилось пятьдесят пять итальянцев и тридцать пять британцев, включая женщин, Гартенштейн, разумеется, не сделал попытки погрузиться, чтобы спасти свою лодку. Однако субмарина получила повреждения и, когда самолет зашел на повторную атаку, вынуждена была начать погружение. Спасшиеся люди попрыгали в воду, а одна из шлюпок, буксируемая Гартенштейном, перевернулась. Когда стало известно об этом неприятном инциденте, наше командование незамедлительно выпустило приказ:

«Ни в коем случае не ставить под угрозу безопасность наших субмарин. Действуйте соответственно и прекратите все спасательные операции, которые могут идти вразрез с этим приказом. Враг не станет щадить ваши субмарины».

Через несколько дней за этим приказом последовал другой, процитированный мною выше.

Инцидент с «Лаконией» не был единственным в своем роде, и, хотя морякам претила мысль оставлять людей на произвол судьбы независимо от их национальности, мы признавали справедливость этого приказа. В то же время я впервые не жалел, что меня все это не касается и что я больше не участвую в битве за Атлантику.

Кстати, если говорить о битвах, то у нас лагере тоже имела место одна такая. Она стала известна в Америке под названием Битва за Боуманвиль. В Европе об этом мало кто слышал. Как и большинство битв, эта имела свою предысторию. Во время штурма Дьеппа, предпринятого в основном силами канадских войск, были захвачены пленные, которых, по сообщению германского Верховного командования, препроводили в Англию в наручниках.

Пребывание в наручниках в Германии считалось крайним унижением, которому не должны были подвергаться военнопленные. Наручники надевали только на преступников. Германское Верховное командование довело эту информацию до Гитлера, который лично приказал в качестве ответной меры надеть наручники на канадских офицеров, содержавшихся в германских лагерях для военнопленных. Они провели в наручниках целый день.

Дальше последовали ответные меры. Когда об этой германской акции стало известно в Канаде, канадские власти распорядились заковать в наручники около пятидесяти немецких офицеров. Весь лагерь поднялся на дыбы, а мы забаррикадировались в своих бараках и никак не реагировали на требования коменданта лагеря сдаться. Тогда комендант вызвал солдат. Мы защищались хоккейными клюшками, ножками стульев, сковородками и всем остальным, что подворачивалось под руку. Для нас снова началась война. К счастью, несмотря на то, что несколько человек было ранено, обошлось без жертв. Сообразительные солдаты неприятеля выбили окна и направили на нас пожарные шланги. К счастью, комендант лагеря был достаточно благоразумен, чтобы не использовать огнестрельное оружие. Эту битву мы проиграли, и некоторые офицеры были должным образом закованы в наручники.

Впрочем, ненадолго. Полчаса спустя все наручники были перепилены. Когда канадцы заметили это, они принесли новые наручники, которые постигла та же судьба. Затем прибыла партия сверхпрочных наручников, но оказалось, что их легко открыть с помощью импровизированного ключа, и офицеры освободились уже через несколько минут. Я подозреваю, что комендант был прекрасно осведомлен о происходящем, но предпочел не вмешиваться. Все происходящее ему нравилось не больше, чем нам, поэтому постепенно об инциденте забыли.

Однако у нашей «битвы» был еще и эпилог. Молодые канадские солдаты, которых прислали, чтобы подавить наше сопротивление, решили обзавестись сувенирами на память о своей победе. Часы, авторучки, медали и другие портативные вещицы исчезали из наших бараков в огромном количестве. Мы подали жалобу, и из Оттавы в лагерь прибыла комиссия. Мы составили список пропавших вещей и через несколько дней получили назад большую часть своих ценностей.

Это был один из самых приятных эпизодов, связанных с нашим лагерем. Были и другие, в том числе и неприятные, порожденные злобой и мелочностью. Думаю, нет необходимости воскрешать их сейчас в памяти.
Глава 18

ЛЮБОВЬ ЗА КОЛЮЧЕЙ ПРОВОЛОКОЙ

В целом мы не могли пожаловаться на лагерь в Боуманвиле. Пища — во многом благодаря ферме, на которой мы управлялись сами, — была очень хорошей, да и время свое мы проводили с пользой. Во-первых, мы смогли организовать что-то вроде университета. Наши усилия в этом направлении были поддержаны университетом Торонто, который присылал нам профессоров для чтения лекций. Дважды в неделю у нас проходили киносеансы. У нас был собственный симфонический оркестр и много возможностей для занятий спортом. В лагере был даже свой небольшой драматический театр. Мы выпускали лагерную газету. Фактически нам для полного счастья не хватало только одного — свободы.

Впрочем, изредка нам удавалось почувствовать ее вкус. Раз в неделю нам под честное слово позволяли покидать лагерь. Мы должны были обещать, что не станем использовать эту привилегию для побега или его подготовки. К сожалению, такие прогулки могли совершаться только в группах и под конвоем, который должен был следить за тем, чтобы мы не контактировали с местным населением. Сам Боуманвиль во время таких прогулок мы обходили стороной. Иногда мы ходили на озеро купаться и по пути пересекали шоссе Торонто — Оттава, по которому то и дело проносились машины. Они символизировали мир веселых, беззаботных людей, из которого нас временно исключили.

Порой мы видели прекрасно одетых, привлекательных женщин, и это зрелище нарушало наше душевное равновесие. Естественно, мысли о женщинах часто посещали нас, но мы прилагали все усилия, чтобы отогнать их прочь. Проще было делать это вообще не видя женщин, и именно по этой причине я, в конце концов, отказался от таких прогулок. Они лишь вносили бесполезное волнение в наше почти монастырское существование. Кроме того, когда я возвращался с прогулки и ворота лагеря с грохотом захлопывались за мной, я снова осознавал, что вернулся в тюрьму, и чувствовал себя еще более подавленным, чем прежде.

Много было написано о заключенных и отсутствии женского общества. До того, как у меня появился собственный опыт, я прочел книги Эриха Эдвина Двингера «Армия за колючей проволокой» и «Между белым и красным», в которых он пишет о своем пребывании в русском лагере для военнопленных во время Первой мировой войны. Несколько глав посвящены сексуальным проблемам заключенных-мужчин, в течение долгого времени лишенных возможности общения с женщинами. Должен сказать, что мои собственные впечатления совершенно отличаются от тех, что описывал Двингер. Мне кажется, что в стремлении к сенсационности он в значительной мере преувеличил свои переживания. Мы все были молоды, здоровы и хорошо питались. У нас были нормальные инстинкты здоровых мужчин, но с помощью самодисциплины и благодаря тому, что постоянно были заняты, все эти трудности мы преодолевали сравнительно легко. Позднее, когда мы стали недоедать, сексуальные желания у нас вообще пропали. Вот почему мне так трудно поверить в то, о чем пишет Двингер. По его словам, мужчины в русском лагере для военнопленных тоже вели полуголодное существование, но в то же самое время ощущали такое непреодолимое сексуальное желание, что их лагерь представлял собой просто скопище пороков. Во время пребывания в плену мы не общались со своими женами, да и вообще с женщинами, но никогда не испытывали ничего подобного, и сейчас мне на ум приходит только один случай проявления гомосексуальности.

Разумеется, у нас в ходу были обычные грубые шутки и остроты на эту тему. Я вспоминаю, что, когда мы услышали о первых пленных немецких женщинах, отправленных в Канаду, один из наших лагерных юмористов только мимоходом заметил:

— Они не пьют, не курят, к тому же они сами — женщины! Так о чем же им беспокоиться?

Хотя в том, что касалось курения, нам самим не о чем было беспокоиться, по крайней мере до тех пор, пока у нас были деньги. А тратить их было на что. Например, в нашем распоряжении был пухлый каталог одной канадской фирмы, и мы могли заказывать все, что нам понравится, за исключением разве что лопат. В конце концов многие из нас обзавелись вещами, которые помогали скрасить лагерное существование: удобное кресло, шкаф или ковер. Перед отправлением домой мы продали эти вещи нашим охранникам за сигареты, кофе и тому подобные ценности, и наши менее удачливые товарищи, прибывшие из Англии, с изумлением наблюдали за нашей солидной экипировкой, так как в Англии, разумеется, все было нормировано.

Но пока еще слишком рано было говорить о возвращении домой. Прежде чем мы отправились в Германию, прошло немало времени, и нам пришлось пережить ряд неприятных инцидентов, о которых я не стану упоминать здесь. Когда мы впервые ступили на канадскую землю в январе 1941 года, нас переполняла уверенность в победе Германии. Потом эта уверенность начала понемногу таять, но не умирала окончательно до самого последнего момента. Мы возлагали большие надежды на новое «секретное оружие» Гитлера. Оно призвано было сотворить чудо и обратить ход войны в нашу пользу. Примерно в это время в наш лагерь стали поступать первые партии солдат Роммеля из Северной Африки, а следом за ними первые заключенные из Нормандии. Произошло самое настоящее «вторжение». Мы, «старые канадцы», все еще мерили мир категориями 1939-го и 1940 годов, но солдаты Роммеля были куда опытнее нас. Они не поддерживали нашу веру в победу. Впрочем, вслух выражать сомнения в «окончательной победе» было нельзя, и те, у кого такие сомнения были, предпочитали помалкивать. Может быть, лишь некоторые действительно верили до конца. В таком случае их разочарование должно было оказаться поистине ужасным. Большинство из нас постепенно уже начинали понимать, что готовит нам будущее.

В апреле 1945 года мы должны были свернуть наш лагерь в Боуманвиле, который вновь собирались использовать в мирных целях. Меня перевели в лагерь Уэйнрайт в провинции Альберта. Раньше он использовался в качестве тренировочной базы для канадских солдат и располагался на территории заповедника, в котором разводили бизонов. Подобно нам, последние канадские бизоны были в безопасности за колючей проволокой. Мы гуляли по их территории и с нетерпением ждали того дня, когда снова будем свободны.

Но даже и тогда побеги не прекращались. В лагере Боуманвиля они продолжались практически до самого последнего дня нашего пребывания там. Под руководством моего товарища Отто Кречмера был прорыт туннель. Он был не меньше 50 ярдов в длину, и по мере того, как работа близилась к завершению, наш страх перед разоблачением становился все сильнее. Накануне того дня, когда мы должны были выйти наружу за пределами лагеря, канадцы обнаружили туннель. На самом деле они прекрасно знали о туннеле все это время и просто благоразумно позволяли нам расходовать все силы на рытье туннеля, справедливо полагая, что, если мы заняты туннелем, значит, не будем тратить силы на реализацию каких-то других неизвестных им планов. Как в любой войне, у обеих сторон были победы и поражения. Однако эта неудача стала для нас особенно болезненной, поскольку мы учли каждую мелочь. Кречмеру даже удалось снестись с нашим командованием и договориться, чтобы подводная лодка забрала его в устье реки Святого Лаврентия, у нас были деньги и карта местности. Когда наш план провалился, Кречмер передал деньги и план нашему товарищу Хейде, который придумал действительно остроумный план побега из лагеря.

Из-за колючей проволоки в наш лагерь тянулась высоковольтная линия, и Хейда, который был невысоким худощавым мужчиной, решил использовать ее. Он изготовил тщательно изолированный блок и однажды темной и туманной ночью установил его на высоковольтной линии. Затем, повиснув на поперечной перекладине, он заскользил по высоковольтной линии и таким образом перемахнул через колючую проволоку. Ни одна живая душа не заметила его, он благополучно добрался до столба за пределами лагеря, спустился на землю и направился в сторону ближайшей железнодорожной станции, где купил билет до Квебека. Все шло хорошо до тех пор, пока он не прибыл на то место, где его должна была подобрать наша подводная лодка, но там его уже ждала ловушка. Канадцы были прекрасно осведомлены о наших договоренностях с командованием. Они пытались поймать в капкан также и субмарину, но тут их ждала неудача. Командир лодки оказался слишком хитер.

После краха Германии бессмысленно стало совершать побег с целью вернуться домой, но многие из моих товарищей не оставляли попыток бежать. Если раньше они делали это, желая вернуться в Германию, то теперь потому, что не хотели возвращаться туда. Они предпочитали скорее остаться там, где они есть, чем отправиться в побежденную страну. Это может показаться странным, но для многих из моих товарищей понятие «дом» в его обычном смысле перестало существовать. Их родные и близкие погибли, дома лежали в развалинах, а та часть Германии, где они жили, была в руках русских. В подобных обстоятельствах дом теряет свою притягательность. Эти люди подавали официальные прошения, желая остаться в Канаде, однако всем им было отказано, и нам посоветовали привыкать к мысли, что всем нам скоро выдадут «обратные билеты». Мы все ехали домой.

Но мои товарищи продолжали побеги из лагеря. Они надеялись найти работу, может быть, на лесопилках или в гаражах, где могли бы скрываться до тех пор, пока не забудутся старые грехи и канадцы не смягчатся настолько, чтобы разрешить беглецам остаться в стране. Двое немецких военнопленных сумели устроиться подобным образом в США, но никому не удалось сделать это в Канаде.

В мае 1946 года, когда после окончания войны в Европе прошло уже некоторое время, нас, наконец, вывезли из Канады, и мы пребывали в полной уверенности, что находимся на пути домой. Когда нас высадили в Саутгемптоне, мы вообразили, что нас сейчас же посадят на судно, идущее в Бремен. Вместо этого нас посадили на поезд и повезли на север. «Ага! — подумали мы. — Мы едем в Гулль, а оттуда уж в Гамбург». Однако, вопреки нашим ожиданиям, поезд остановился вовсе не в Гулле, а в Шеффилде, откуда нас препроводили в очередной лагерь для военнопленных. Мы не слишком расстроились, полагая, что проведем там от силы несколько дней, пока не будут сделаны все приготовления для нашего отъезда домой. На самом деле прошел не один и даже не два дня, а целый год, прежде чем мы вернулись домой, и этот год я вряд ли забуду.
Глава 19

НАШЕ «ПЕРЕВОСПИТАНИЕ»

— Что это за место? — спросил я у стоявшего рядом британского солдата, крепко державшего винтовку со штыком.

— Это наш Бельсен, — ответил он.

Ответ показался мне довольно странным.

По всей видимости, солдат заметил мое замешательство, потому что вдруг ухмыльнулся.

— Наверное, вы не знаете, что это означает? — спросил он.

— Нет. — Я покачал головой.

— Это означает, что вы в британском бельсенском лагере.

Тут я начал кое-что понимать.

В то время, когда меня взяли в плен, я никогда не слышал о Бельсене{5}. Затем это слово время от времени, а потом все чаще и чаще стало появляться в британских газетах. Мы относились к этому скептически, считая все это грязной пропагандой. Летом 1945 года в лагере Уэйнрайт был показан фильм о Бельсене, его просмотр был обязателен для всех. Некоторые пленные намеренно поворачивались спиной к экрану и отказывались смотреть фильм, другие иронически посмеивались. Не поймите нас превратно: мы вовсе не были глухи к человеческим страданиям, мы просто не верили своим глазам. «Это просто грязная пропаганда», — считали мы.

Нам потребовалось некоторое время, чтобы в полной мере осознать, что же творилось в Германии, и поверить во все то, о чем нам говорили. И только когда мы услышали то же самое от немцев, которые видели это своими глазами и сами пережили это, мы, наконец, поверили в рассказы о концентрационных лагерях, газовых камерах и прочих ужасах.

Оправдания подобной бесчеловечности нет.

Но мы были солдатами. Мы принесли присягу верности человеку, ответственному за все это. Мы помогали ему, хотя сами были неповинны в этих зверствах. Но солдаты не могут просто взять и перейти на сторону противника под барабанный бой с развевающимися знаменами. Нам нужно было время, чтобы обдумать полученную информацию, восстановить душевное равновесие и увидеть вещи такими, какими они были в действительности.

Вместо этого мы стали жертвами фарса под названием «перевоспитание», которое лишь пробудило в нас ослиное упрямство. Нам нужно было всего лишь время, но нам его не дали. Вместо того чтобы влиять на нас исподволь, постепенно, нас подвергли унижению. Все, во что мы верили — наша воинская присяга, наша честь, наша форма, наш героизм, — все это стало мишенью для клеветы и насмешек.

Неизбежной реакцией на все это, за некоторыми исключениями, было то, что мы стали глухи даже к разумным доводам и вели себя как убежденные нацисты, которыми в действительности не были. Я думаю, не будет преувеличением сказать, что некоторые из нас под давлением этого так называемого «перевоспитания» и обуреваемые гневом превратились в самых настоящих нацистов.

Наше «перевоспитание» началось в лагере Уэйнрайт с фильма о Бельсене, после чего были приняты меры с целью довершить наше «исцеление». Это называлось «возмездием за Бельсен». Наш паек был урезан до минимума, и мы начали быстро терять в весе. Нам приходилось собирать дикую вишню и просить еду у наших охранников в обмен на «сувениры», иначе мы бы скоро совсем оголодали.

Когда одного из наших товарищей поместили в госпиталь в состоянии крайнего истощения, наш рацион неожиданно снова увеличили, заявив, что произошла досадная ошибка. Как оказалось, сначала считалось, что в Бельсене голодали британские офицеры, но потом выяснилось, что лагерь для британских пленных офицеров находился в нескольких милях от Бельсена и его обитателей всегда кормили хорошо. Вот почему нам, в конце концов, вернули привычный рацион. Не знаю, правдива ли эта история, но лично я в этот период потерял в весе около тридцати фунтов и только спустя четыре года, уже после снятия берлинской блокады, вернулся к своему нормальному весу.

Помимо «черного рынка», на котором сувениры обменивались на продукты, мы прибегали к разным уловкам, чтобы добыть еще немного еды. У меня не раз возникало ощущение, что комендант канадского лагеря был прекрасно осведомлен о наших авантюрах и намеренно закрывал на это глаза. Например, мы держали поросенка, которого кормили отходами с кухни. Отходы были довольно скудными, и мы обратились к коменданту с просьбой добавить в рацион поросенка немного овса, чтобы прокормить бедное животное. Разрешение мы получили, и поросенок стал ежедневно потреблять около трех центнеров овса. Удивительно, но при таком питании он не поправился ни на йоту. Правда состояла в том, что каждое утро 1200 пленных ели на завтрак кашу из этого овса, и это была самая питательная еда за весь день.

В трех британских лагерях, в которых я побывал после Канады, пища была неплохой, но ее было явно недостаточно, и мы постоянно были голодны. Разумеется, в Англии ситуация с едой была сложной — британцы и сами недоедали. Но в Канаде еда была, и то, что нас держали впроголодь, лишь ожесточало нас и укрепляло наш дух в сопротивлении «перевоспитанию».

В попытке обратить нас в другую веру наши «воспитатели» допустили еще один непростительный промах: они постоянно твердили нам о том, насколько лучше пища в тех лагерях, где содержатся уже «перевоспитавшиеся» нацисты. Но эта попытка повлиять на нас через наш желудок имела обратный эффект. «Мы все равно не сдадимся, черт бы вас побрал!» — такой была реакция большинства пленных.

— Так вы, значит, нацист, — сказал мне один из «воспитателей», когда я выразил свое возмущение применяемой тактикой.

Признаюсь, в разговоре я был несколько несдержан. Этот человек перевел меня в группу В. По существовавшей в лагере шкале была только одна группа, стоявшая ниже, чем эта, — группа В+. Люди из группы В+ были убежденными нацистами, по крайней мере, внешне — так, они, например, постоянно поднимали руку в гитлеровском салюте. На самом деле среди них были те, кого никак нельзя было причислить к фанатичным нацистам, они просто избрали эту линию поведения, чтобы продемонстрировать свое возмущение процессом «перевоспитания».

Большинство из нас были причислены к группам Б и В, в пределах которых тоже существовала своя градация. Были, например, пленные, «подающие надежду», с точки зрения наших «воспитателей». Затем шли «не совсем безнадежные» и так далее. Наш «воспитатель» отчего-то был особенно предвзято настроен против подводников. Он постоянно называл нас «морскими эсэсовцами» и принципиально не зачислял никого из нас в группы выше, чем В или В+. Кречмер и большинство моих товарищей состояли в группе В+.

Шесть месяцев спустя нас подвергли очередной проверке. На этот раз из Лондона прибыл офицер, чтобы лично понаблюдать за процессом нашего «перевоспитания». Он был явно поражен увиденным. После нашего с ним разговора меня перевели в группу Б. Не стану лицемерить: обретя более благонадежный статус, я получил некоторые привилегии, в которых было отказано «плохим ребятам», и у меня появилась надежда, что меня, наконец, отправят домой.

В группе А были только «примерные мальчики». Они либо действительно превратились в антинацистов, либо умело притворялись таковыми. Я точно знаю, что в этой группе было немало притворщиков и скользких типов. Одного из таких я знал. В Германии он был довольно известным нацистом, но в лагере ему удалось скрыть это обстоятельство. Тут он был демократом из демократов, по крайней мере внешне. В душе он по-прежнему оставался нацистом и страшно гордился тем, как ловко ему удалось одурачить британцев. Не знаю, что с ним стало, когда он вернулся в Германию, но там ему вряд ли удалось скрыть свое нацистское прошлое.

В нашем лагере был также бывший нацист, прежде занимавший в Германии высокий пост. Он был не похож на первого «перевоспитавшегося». Он во всеуслышание заявлял, что прозрел и стал демократом. Каким крикливым нацистом он был, таким крикливым он стал демократом. Он был на хорошем счету у британских офицеров, и когда он отправился в Германию, там, по ходатайству союзников, ему предоставили важный пост. Он был из тех, кто при любой системе найдет себе кормушку. Такие продажные типы всегда готовы без колебаний изменить свои взгляды и компрометируют тех, кто честно старается адаптироваться к новому образу жизни. Эти люди отпугивали истинных антинацистов, а таких было немало, — тех, кто в течение многих лет в силу необходимости вынужден был скрывать свои убеждения, а теперь продолжал молчать из страха, что их заклеймят как продажных тварей.

Конечно, лагерь в Шеффилде нельзя было назвать «британским Бельсеном», но и очень приятным местом его тоже назвать было нельзя. Во время войны здесь содержали пленных итальянцев. Восемьдесят офицеров были вынуждены ютиться в тесных отсеках, где мы спали на двухъярусных, слишком коротких для нас койках, а пожитки свои хранили в картонных коробках или ранцах. Лагерь состоял из трех бараков. В каждом из них было по восемь отсеков, в которых мы спали, кухня и две комнаты отдыха. Вокруг каждого барака тянулась дорожка, по которой мы маршировали по утрам. Рядом с бараками были натянуты веревки, где мы могли развешивать свое выстиранное белье, но стоило ему повисеть на улице, как оно вновь становилось грязным — в воздухе витала копоть, которую ветер приносил из промышленных районов города, а также сажа из дымовых труб нашего лагеря. В дождливые дни копоть и пыль оседали на всем тонким серым слоем, а в Шеффилде дожди шли часто.

Для обитателей лагеря была сооружена огороженная спортивная площадка, где нам разрешали заниматься спортом по несколько часов в день. Рядом с лагерем находились поля, где молодежь из Шеффилда играла в футбол или крикет, в зависимости от времени года, а ближе к вечеру туда тянулись целые стайки женщин сомнительного поведения. В лагере ходили слухи, что за некоторое вознаграждение охранники разрешали пленным выходить за пределы лагеря и встречаться с этими женщинами.

В целом моральное состояние в шеффилдском лагере оставляло желать лучшего. Мы, «канадцы», изо всех сил боролись с этим упадком духа. Теперь мы были лишены всех наших офицерских привилегий, за исключением нашего жалованья, но мы не позволяли себе раскисать. Мы сами должны были убирать свои комнаты и работать на кухне. Теперь я снова, как в бытность свою курсантом, стирал свою одежду, мыл полы, чистил уборные, сгребал уголь и делал многое другое. Эта обязанность «делать всю грязную работу самому» привилась еще в Канаде. Там это началось с того, что нам самим пришлось грузить свои пожитки на грузовики. Я помню, как один из наших ветеранов сказал мне:

— Первый раз в жизни вижу, чтобы офицеры выполняли какую-то работу.

Кажется, он находил это забавным, но канадские офицеры не проявляли никакого интереса к нашей работе и предусмотрительно держались поодаль.

В Шеффилде мы встретили зиму. Это была особенно холодная и снежная зима 1946/47 года, и у нас не хватало угля, чтобы согреть наши бараки. Нам не оставалось ничего другого, кроме как постоянно ходить в пальто или, забыв о чувстве собственного достоинства, рыскать в поисках топлива. Мои товарищи по отсеку решили в пользу последнего. Мы обнаружили, что в кучах золы, которая выбрасывалась из кухни и пекарни, можно отыскать пригодные для топки угольки. Мы собирали их и растапливали свои печки. Конечно, это было ниже офицерского достоинства, но нам было тепло, и, кроме того, мы постоянно думали о том, что наши жены тоже бродят вот так по развалинам наших домов, чтобы найти уцелевшие пожитки.

Весь мой последний год пребывания в канадском лагере и первые несколько месяцев в Шеффилде я не получал известий от своей жены, и это был худший период в моей жизни. Как я уже говорил, жена моя случайно очутилась на территории, занятой русскими, из которой не могла послать весточку пленному британского лагеря. Я не знал, что случилось с женой. Я даже не знал, жива ли она и жив ли мой маленький сын, которого я никогда не видел. Мысль о том, через что должна была пройти моя жена — если она все еще была жива, — помогала мне переносить все трудности лагерной жизни.

А затем, в середине 1946 года, пришло письмо, положившее конец тревоге, терзавшей мою душу. Пройдя через неимоверные трудности, моя маленькая семья сумела добраться до Берлина, где жена нашла хорошую работу в Берлинской радиовещательной компании. Я испытал невыразимое облегчение. Худшее было позади, и я снова мог улыбаться. Моему сыну уже исполнилось шесть лет, и он постоянно спрашивал мать, когда же отец, о котором она столько рассказывала, наконец, вернется домой. Когда от меня начали приходить письма с фотокарточками, сын, после внимательного изучения моей фотографии, серьезно спросил мою жену:

— Скажи мне честно, мамочка, ты на самом деле лично знаешь папу или только по письмам и фотографиям?

Жена рассказала об этом по радио в надежде, что я услышу ее, но привилегией слушать радио мы пока не обладали. В Канаде у нас был радиоприемник, но это было запрещено правилами, и время от времени его находили и отбирали, но у нас тут же появлялся другой, и мы снова могли слушать немецкую коротковолновую станцию. Большая часть нашего самодельного приемника состояла из деталей, взятых из нашего кинопроектора. Когда был конфискован последний приемник, мы выкрали его из караульного помещения и так искусно встроили в ящик комода, что его так никогда и не обнаружили, несмотря на самые тщательные проверки.

Наши усилия по поднятию морального духа в шеффилдском лагере дали некоторый результат. Сначала нам, «канадцам», завидовали, в особенности потому, что на нас было отличное обмундирование и кое-какие пожитки, хотя большую часть их мы раздали тем, кто был взят в плен во Франции, Бельгии и Голландии. В результате они обзавелись пижамами, бельем и обувью, но у нас все равно оставалось еще много ценных вещей. Когда я, наконец, вернулся в Германию, я привез с собой шесть пар обуви, излишнее количество которой было предназначено для обмена на мясо и картошку. Мне удалось провезти мясо, но картошку русские конфисковали. В тот момент они как раз решили потуже сжать «кольцо вокруг Берлина».

Военнопленные в лагере получали обычный набор: зеленую или сиреневую робу с нашитым на спине кругом из другого материала, нижнее белье, носки и обувь. Правда, они должны были заплатить за этот комплект, но он был относительно дешев. Когда мы прибыли из Канады, большинство пленных в лагере уже расхаживали в своих мешковатых костюмах. Когда они увидели, что мы щеголяем в аккуратной форме со знаками различия, большинство снова решило надеть свое обмундирование. После этого внешний вид пленных стал несколько более подтянутым и оказал самое положительное влияние на их моральный дух.

Оправившись от потрясения при известии о том, что мы, по-видимому, еще не скоро попадем домой и что нам придется провести некоторое время в этом шеффилдском лагере, мы стали понемногу привыкать к нему. Во-первых, нам разрешили гулять за пределами лагеря и я начал извлекать пользу из этой привилегии — лагерь был переполнен и там постоянно стоял невыносимый шум, от которого можно было сойти с ума. По соседству с лагерем простиралась вересковая пустошь с холмами, живо напоминавшая мне о песчаных дюнах возле Эльбы. Эта пустошь, в особенности освеженная дождем, представляла собой восхитительное зрелище. Пожалуй, здесь и в Куорне, предпоследней остановке на моем долгом пути домой, я научился ценить и любить английскую природу.

Здесь, в этом лагере, мы возобновили свою учебу и относились к ней крайне серьезно. Случилось то, чего мы никак не ожидали — крушение Германии, — и нам предстояло решить, какое место мы сможем занять в послевоенной мирной жизни. Как только мы вернемся домой, нам придется убрать в чулан наше обмундирование, пособий ждать не приходится, значит, нам придется все начинать сначала, а новые власти наверняка будут чинить нам, бывшим офицерам, всяческие препятствия.

В Шеффилде, как до того в Канаде, я изучал германистику, философию, историю и географию. Я намеревался попробовать свои силы либо в преподавании, либо в журналистике и не оставил эту надежду, даже когда услышал, что обе эти профессии для бывших офицеров закрыты. По возвращении в Берлин я обнаружил, что двери университета, где я так надеялся завершить свое образование, для меня также закрыты. Впрочем, должен признаться, я не слишком настойчиво рвался туда, так как к тому времени знал, что рядом всегда есть черный ход, через который можно проскользнуть при некоторой доле удачливости.

Самым важным в тот момент для меня было получить возможность зарабатывать на жизнь, и журналистика казалась мне вполне приемлемым для этого занятием. Здесь я тоже сумел отыскать тайную дверцу. Дружески расположенный ко мне англичанин, услышав о моем возвращении, написал мне рекомендательное письмо, а столь же дружелюбно настроенный американец начал расспрашивать меня о моем политическом прошлом. Вернее, он собирался расспросить меня об этом, но в конце концов весь наш разговор свелся к моему рассказу о пребывании в Канаде. Наконец он заявил:

— Поскольку вы в прошлом офицер, мы не можем взять вас в известное американское издательство, однако мы возьмем вашу анкету, на которую наверняка кто-нибудь откликнется. Тем временем, я надеюсь, для вас найдется какое-нибудь занятие.

По всей видимости, моя анкета все еще мирно покоится в издательстве, поскольку я больше никогда ничего о ней не слышал.

К счастью, в Канаде и в Британии я неплохо подготовился к своей новой профессии. В начале 1944 года от германского Верховного командования поступил циркуляр, адресованный всем военнопленным. Офицерам рекомендовалось посвятить все свободное время серьезному освоению невоенных специальностей. Намек был ясен, и для меня этот циркуляр стал первым официальным подтверждением моих серьезных сомнений в успешном для Германии исходе войны. Однако среди нас подобные мысли считались «пораженческими». С провалом покушения на жизнь Гитлера 20 июля наша вера в победу Германии окрепла. Почти все мы были решительно против мятежа и считали, что Гитлер не был убит лишь благодаря вмешательству божественного провидения. Единственным оправданием любого восстания является его успех. Мятежники во главе с Беком, Герделером и Штауффенбергом потерпели поражение и, значит, были не правы. Вот такой простой вывод. Что касается нас, необходимость выступать единым фронтом против страны, которая держала нас в плену и которую мы все еще считали своим врагом, вменяла нам в обязанность избегать всяческих разговоров на тему лояльности по отношению к руководству нашей собственной страны.

Тем временем нас не оставляли без внимания. Различные религиозные организации страстно желали протянуть руку помощи своим собратьям по вере. Многие немцы под влиянием Гитлера отвернулись от христианства, но теперь заменивший им Бога Гитлер, в могущество которого они так верили, пал, и они снова бросились под крыло истинной религии. Что касается меня, я тоже отвернулся от церкви и теперь пытался найти истину.

Религиозные сообщества пытались помочь мне в моих поисках. Один из членов такого сообщества присылал мне книги, приглашал сначала на службы, а потом и в свой дом. Нам, с разрешения коменданта, позволялось принимать такие приглашения. Впрочем, с некоторым сожалением должен признать, что мой физический голод был удовлетворен куда полнее, чем духовный. Рядом со мной были добросердечные и готовые помочь люди, но я так и не обрел веру, которую столь долго искал. Я хотел бы от всей души поблагодарить этих добрых самаритян. Они пригласили меня в свой дом и разделили со мной свою скромную трапезу, обращаясь со мной так, словно я был одним из них. К сожалению, я вынужден был разочаровать их — я не счел для себя возможным присоединиться к их обществу и разделить их веру.

Подобные приглашения были редким лучом света в серой монотонности лагерной жизни. Дважды в день у нас была поверка, хотя пересчет голов потерял всякий смысл. Ни одного пропавшего не было. Нам просто некуда было бежать. Обратно в Германию? Она тоже была занята войсками союзников. Они бы снова схватили нас, может быть, даже с помощью новых германских властей, и опять препроводили в лагерь.

Два других барака в шеффилдском лагере представляли собой перевалочный пункт для пленных, не имеющих офицерского звания и прибывающих из Италии, США и других стран, на пути в британские исправительно-трудовые лагеря. «Американцы» были даже богаче нас, в особенности в отношении сигарет, а среди итальянцев был человек, заслуживший репутацию короля «черного рынка» и впоследствии ставший миллионером. Самое жалкое зрелище представляли собой пленные, прибывшие из Бельгии. У них не было никаких пожитков, к тому же они были очень истощены, и мы кидали им хлеб через колючую проволоку, так как официально нам было запрещено поддерживать с ними какие-либо контакты.

Интересно отметить, что рядовые немецкие солдаты в Англии были куда лучше обеспечены работой, чем мы, офицеры. Во-первых, они получали специальный рабочий паек, а когда работали на фермах, их там еще и кормили. Кроме того, им, разумеется, платили за работу. Многие из нас, офицеров, тоже с удовольствием поработали бы, но, если ты был зачислен в группу В или В+, об этом не могло быть и речи. Иногда мы работали в лагере в качестве санитаров, учителей, актеров и так далее и в таком случае получали дополнительный паек, да и то благодаря великодушию коменданта лагеря. Получаемый таким образом дополнительный паек почти никогда не доходил до того, кому он был предназначен, за исключением разве что некоторого количества масла и сыра, все остальное шло в общий котел, а потом поровну делилось на всех. Каждый из нас с радостью получил бы ту или иную работу, но на всех работы в лагере не хватало.

Пища в лагере была скудной, и мы почти всегда были голодны. Но думали мы не только о еде. Регулярно приходили письма из дому, в которых наши родные постепенно рассказывали нам то, что раньше старались скрыть. Почти у всех погиб кто-то из родных или друзей. Многие лишились дома. Мой отец на старости лет оказался без гроша в кармане. Он купил себе дом в Готенхафене (Гдыне), свято веря в победу Германии. Теперь он потерял свой дом. «По крайней мере, я не отказал себе в удовольствии поджечь его прежде, чем пришли русские», — писал он.

Ганс Плюшов, последний из моих дядьев, служил в немецком ополчении в Нойбранденбурге, и ему с семьей пришлось пережить вторжение русских. После того, как они вошли в город, на улицах начались обычные беспорядки, а из соседнего дома доносились истошные крики женщины, попавшей в их лапы. Когда русские принялись ломать дверь дядиного дома, дядя застрелил свою жену, дочь и двоих ее детей, а потом застрелился сам.

Тысячи людей, у которых было оружие, закончили таким образом свой жизненный путь, а тысячи других погибли еще более страшной смертью.

Когда приходила почта из Германии, всегда находился кто-то, кто, прочитав письмо, горестно умолкал. Вряд ли среди нас можно было найти тех, кого бы миновали печали.

Поначалу мы были веселее, и в нашем лагере часто звучал смех. Теперь все изменилось, смех стал редкостью, а нам так его не хватало.

Может быть, именно поэтому нашим любимым развлечением в лагере стало кабаре.

Должен сказать, у нас были первоклассные исполнители. Несколько пленных, отличавшихся особой артистичностью, впоследствии использовали свой талант в Германии, и я потом часто встречал их имена на афишах театров и кабаре.

Наши драматические постановки были хорошо срежиссированы, но литературные достоинства пьес оставляли желать лучшего. Великие драматурги, которые все как один собирались плодить шедевры, как только рухнет режим Гитлера, исчезли из вида, а пьесы эмигрантов нам были не по вкусу. Поставили как-то пьесу Георга Кайзера, и я очень резко раскритиковал ее в лагерной газете.

— Это будет стоить тебе еще одного года в лагере, — предсказывали пессимистично настроенные друзья, но все обошлось. В действительности комендант лагеря был даже доволен, что нашелся кто-то, кто осмелился на критику. Сам он страстно желал обсуждать с нами не только пьесы Георга Кайзера, а и куда более серьезные вещи, однако лагерная обстановка этому не способствовала и он, понятное дело, был разочарован. Все боялись, что высказанное вслух мнение повлечет за собой неприятные последствия, если это мнение вдруг не совпадет с мнением лагерного руководства. Можно сомневаться в обоснованности такого страха, но факт остается фактом: вы можете обсуждать что-либо только с равными себе, а никак не с теми, кто имеет над вами власть, даже если они движимы самыми лучшими побуждениями.
Глава 20

ПОСЛЕДНЯЯ ОСТАНОВКА — ДОМ

В начале 1947 года мои скитания подошли к концу и нас распределили по разным лагерям в соответствии со стадией нашего политического перевоспитания. Меня направили в лагерь Куорн. Я знал, что Куорн — место, сыгравшее большую роль в развитии английской охоты, но в моей памяти Куорн навсегда запечатлелся как состоящий из бараков прямоугольник на территории дворянского поместья. Здесь я провел последние несколько месяцев своего долгого изгнания.

Сначала нам запрещалось выходить за пределы лагеря, но через несколько недель, наконец, разрешили прогулки. Лагерь располагался в чрезвычайно красивом месте с озером, водопадом и живописными речушками. Вдали виднелась зубчатая кромка леса, в котором, наверное, обитал сам Робин Гуд. Странное совпадение, но это последнее место моего пребывания в Англии напомнило мне Шлезвиг-Гольштейн, где стоял мой родной дом.

Поначалу, впрочем, окружающая местность интересовала нас исключительно с практической точки зрения, а именно как источник дров, так как нам нужно было топливо. Зима была суровой, и мы сильно мерзли в своих бараках, но знали, что наши семьи на родине переносят еще большие лишения. Моя жена писала мне, что в Берлине стоял трескучий мороз, а угля не осталось ни крошки. Русские заняли дом моих бабки и деда в Шверине и тоже, по всей видимости, страдали от мороза, так как выбросили из шкафа все книги и, разломав его, отправили в печку, после чего принялись за остальную мебель. В октябре 1947 года я увидел то, что осталось от дома. Обитый железом сундук — единственная вещь, которая до последнего сопротивлялась разрушителям, и это была единственная фамильная реликвия, которая досталась мне в наследство от деда и бабки, не перенесших потрясения.

Последние три месяца в лагере Куорн были самыми приятными за все время моего пребывания в плену. Наши учебные группы распались из-за того, что всех нас распределили по разным лагерям, но мы не делали никаких попыток возродить наши классы, так как знали, что пройдет не больше двух-трех месяцев, и мы покинем этот лагерь. Вместо учебы мы сосредоточили внимание на своей физической форме, работая в саду и поле. После очередного экзамена на благонадежность, в результате которого многих перевели в группу Б, нам позволили работать за пределами лагеря, а некоторых из нас даже ввели в руководство лагеря. Мои друзья из Шеффилда рекомендовали меня своим здешним собратьям по вере, и я отправился к ним с визитом. Они тепло приняли меня и обращались со мной как с членом семьи. По моей просьбе они позволили мне поработать у них в саду. Великодушная миссис В. усердно откармливала меня все те дни, что я провел у нее в доме, за что я был ей очень признателен, так как в лагере нас кормили плохо. Единственной более или менее питательной пищей был гороховый суп, который давали по субботам, но, к несчастью, он оказался слишком тяжел для моего желудка, сильно расстроенного голодным периодом в Канаде.

В это время нам разрешили свободно выходить из лагеря с девяти часов утра и до заката при условии, что мы не будем покидать пределы городка Лафборо. Мы гуляли по улицам города и проселочным дорогам. У нас не было денег, поэтому мы не могли купить себе что-нибудь или заплатить за проезд на транспорте, но меня это никогда не смущало. Жители города были очень дружелюбны. Часто рядом с нами останавливались машины, и водители предлагали подвезти нас, даже если мы не просили их об этом, мужчины нередко угощали нас сигаретами. Поскольку я не курю, меня это немного смущало, я боялся, что мой отказ может показаться невежливым, но когда я объяснял, что не курю, они весело улыбались и предлагали сигареты остальным.

Простые люди относились к нам с большим сочувствием. Они считали несправедливым то, что нас до сих пор держат вдали от дома и наших семей, ведь после окончания войны прошло уже без малого два года.

— Англичане всегда сочувствуют проигравшим, даже если их нельзя назвать невинно пострадавшими, — объяснила мне дочь миссис В. Она проходила в школе «Короля Лира» и вообще очень интересовалась поэзией, поэтому я немного помог ей с немецким языком и познакомил ее с произведениями Гёте, а также с современной немецкой поэзией, например с Рильке. В свою очередь я обратил все свое внимание на Шекспира. Я даже пробовал перевести некоторые из его сонетов, в особенности один из самых известных — сонет XXIX: «Когда, в раздоре с миром и судьбой…»{6} Я очень гордился своими достижениями, но потом узнал, что кто-то другой задолго до меня, оказывается, уже перевел Шекспира. К счастью, у нас в Германии есть немало превосходных переводов произведений Шекспира, так что его уже можно смело причислить к нашим отечественным поэтам.

Наступила осень, а вместе с ее приходом нас охватило большое нервное напряжение по поводу предстоящей нам репатриации. Процесс возвращения на родину оказался далеко не так прост, как мы себе представляли. Прежде всего, мы должны были сообщить, куда именно мы хотим поехать. Я собирался отправиться в Берлин, так как там были моя жена и ребенок. Мое путешествие должно было проходить через зону, оккупированную русскими, и у нас ходили неприятные слухи, что русские выявляли немецких офицеров и угоняли их на принудительные работы в Сибирь. Я также слышал от тех, кто уже был репатриирован, что, раз уж ты выбрал место пребывания, изменить его будет очень трудно. В подобных случаях власти отказывали в разрешении на перемещение и отбирали продовольственные карточки, что было равносильно исключению из человеческого общества. Однако я твердо решил ехать в Берлин и решил, что в самом крайнем случае я всегда смогу спрыгнуть с поезда. К счастью, такой необходимости не возникло, и русские спокойно пропустили нас.

Большинство моих товарищей решили ехать в британскую оккупационную зону. Они отправились в путь за две недели до меня, нагруженные своими «канадскими» пожитками и тем, что сумели сберечь из наших пайков. Лагерное правило гласило, что человек мог забрать с собой ровно столько, сколько мог унести сам, но понятие это было очень растяжимым. В течение некоторого времени человек бодро нес свою поклажу, но с каждым шагом груз становился все тяжелее и тяжелее. До станции было полчаса пешего пути, и нередко случалось так, что в отчаянном усилии дотащить до станции тяжелый груз человек не выдерживал и падал без чувств. Остальные предпочитали сбрасывать вещи по дороге, чтобы облегчить свою ношу, поэтому после того, как проходила колонна пленных, дорога выглядела так, словно по ней отступала разбитая и охваченная паникой армия.

Тогда вышел приказ, устанавливавший предельный вес поклажи, которую разрешалось забрать с собой, — 115 фунтов. Для меня это было весьма некстати. Я довольно крупный мужчина и в состоянии нести тяжелый груз. Мои пожитки включали огромный рюкзак, два меньших по размеру мешка, один из которых подвешивался к рюкзаку, а второй я нес под мышкой, кроме того, у меня был средних размеров чемодан и раздутый портфель. Общий вес моего добра составлял около 198 фунтов. Самыми ценными предметами в моей коллекции были 15 фунтов кофейных зерен и 15 фунтов какао. Я приобрел это в столовой на сэкономленные деньги, так что это действительно была моя собственность. С другой стороны, в лагере вышел еще и другой приказ, по которому запрещалось брать с собой продуктов больше чем по 2 фунта каждого наименования.

Теперь вы понимаете, что я имел в виду, говоря о нервном напряжении, царящем в нашем лагере? Однако я был полон решимости взять с собой все свое имущество, пусть даже мне придется пронести его контрабандой. Я знал, как отчаянно нуждалась моя семья. Прежде чем мы отправились в путь, наши пожитки взвесили и обыскали. Первую часть испытания я преодолел с честью — мне удалось тайком пронести один из небольших мешков, который весил около 40 фунтов. А когда взвешивали мой груз, мне удалось незаметно носком ботинка поддеть платформу весов и немного подкорректировать вес в нужную сторону. Я заметил осуждающий взгляд, который бросил на меня один из солдат, когда мои пожитки сняли с весов, чтобы обыскать их, но моя совесть была спокойна — цель оправдывала средства, в данном случае небольшой обман был простителен.

Двое солдат принялись обыскивать мои мешки. До меня они уже успели проверить дюжину других мешков и изрядно устали. Мои вещи они обыскивали спустя рукава, и я с огромным облегчением понял, что они вряд ли найдут банки с кофе и какао, которые лежали на самом дне ранца.

Но удача отвернулась от меня. Как раз в этот момент ко мне подошел комендант лагеря, привлеченный хоккейной клюшкой, которую я держал в руках. Он сам был спортсменом и теперь решил поговорить со мной на эту тему. К несчастью, солдаты решили, что в присутствии коменданта им стоит продемонстрировать большее служебное рвение, и с утроенным энтузиазмом набросились на мои мешки. В результате мои драгоценные банки были обнаружены и увенчали собой пирамиду конфискованных товаров, возвышавшуюся на стоявшей рядом скамейке. Почувствовав неловкость ситуации, комендант поспешил ретироваться. Я готов был заплакать от отчаяния.

Дождавшись, пока солдаты отвернутся, я схватил одну из банок, ту, что с какао, и поспешил удалиться. Это какао мне нужно было больше всего на свете. Мой сын никогда ничего подобного не пробовал. К сожалению, мне пришлось оставить банку с кофе, фунт которого в то время в Германии стоил больше, чем я мог заработать за месяц, когда вернулся домой. В банке было 10 фунтов кофе, но всего у меня было с собой 15 фунтов. Остальные 5 фунтов я предусмотрительно рассовал по мешкам, кроме того, у меня было еще 5 фунтов какао, так что мне все-таки удалось довезти до Германии немного драгоценного кофе. И все же мысль о потерянных 10 фунтах еще долго мучила меня.

Получасовой марш до станции был изнурительным испытанием, и я никогда бы не добрался туда живым, если бы не один из моих товарищей, которому удалось взять с собой тачку, на которую я водрузил свой чемодан. Я поклялся во что бы то ни стало донести свой груз, потому что, кроме него, у меня ничего не было. Мой дом разбомбили, и все мое имущество, включая одежду, погибло. Я уподобился бродяге — все свое носил с собой. Кроме того, я знал, что моя семья голодала.

Впоследствии мы целый год прожили на то, что я привез с собой: сахар, кубики мясного экстракта, порошковое молоко, мыло, лезвия для бритвы и так далее, не считая кофе и какао. Да еще мне удалось выгодно обменять сигареты.

Вместе со мной путешествовали 500 человек. Сначала нас отправили в Олдем, где мы провели две долгие недели в огромном цеху заброшенной прядильной фабрики. Затем мы отправились в Гулль, где нас посадили на корабль. Здесь к нам присоединилось еще одно судно, следовавшее в Германию, и таким образом общее количество возвращающихся домой пленных составило 1000 человек.

Я покинул Англию 3 июля 1947 года, спустя шесть лет и восемь месяцев с того дня, как впервые ступил на ее берег.

Не о таком приезде домой я мечтал. Мы возвращались в побежденную и разоренную страну, в которой царил голод, но там был наш дом. Мы снова должны были встретиться со своими семьями.

В 1919 году я был еще маленьким мальчиком, и мои родители жили тогда в Зондербурге на острове Альсен. И вот однажды я увидел корабль, на котором плыли домой люди, захваченные в плен во время Первой мировой войны. Мне никогда не забыть этих изможденных людей с ввалившимися глазами и той грусти, с которой они смотрели на нас, детей. А теперь я сам плыл на пароходе среди таких же людей и сам был одним из них.

В Куксхавене не было никого, кто приветствовал бы наше возвращение на родину. Не было флагов, музыки, речей. Только на пирсе стояли голодные оборванные дети и просили у нас хлеба.

В Германии мы увидели людей, чьи лица были более изможденными и усталыми, чем лица англичан. Мы видели поезда, которые были настолько переполнены, что люди гроздьями висели на подножках. Это были мужчины и женщины, которые в выходные отправлялись из города в деревню на поиск продуктов. В городах царило невообразимое опустошение.

Сначала нас отправили на перевалочный пункт в Мюнстер, через который проходили все возвращающиеся домой военнопленные. Здесь собрались тысячи людей — жалкие остатки некогда славной германской армии. Теперь они приехали, разбитые и подавленные, со всех концов земли. По их одежде и цвету кожи легко можно было сказать, откуда они прибыли. Здесь были прекрасно одетые, откормленные «американцы», тощие загорелые «африканцы», «канадцы» со своими тюками и напоминавшие обтянутые кожей скелеты, больше похожие на пугала, изможденные и одетые в лохмотья немцы из советских лагерей для военнопленных.

Этого зрелища мне не забыть до конца моих дней. Мы вернулись в Германию после семи лет плена, преисполненные жалости к самим себе за все то, через что нам пришлось пройти. И когда мы увидели этих людей из Советской России, мы поняли, что все наши страдания гроша ломаного не стоят. Это были люди с иссохшими лицами, безжизненными глазами, похожими на спички руками и ногами, которые знали, что такое истинные лишения. И им еще повезло! Ведь другим не суждено было вернуться назад и начать жизнь снова.

Сидя в поезде, следующем в Берлин, я думал о своих товарищах, которые никогда не вернутся домой. Семеро из экипажа нашей подлодки погибли в Атлантике. Франц фон Верра и подполковник фон Ведель вернулись на родину раньше меня, но только чтобы найти здесь свою смерть.

На мгновение я задумался, а кому из нас в действительности повезло? Но когда после семи лет разлуки я увидел свою жену, стоящую на платформе берлинского вокзала, бледную и худую, но с сияющим лицом, я больше не задавал себе этот вопрос. Теперь я знал ответ.

Примечания
{1} Боврил — фирменное название мясного экстракта для бульона.
{2} Фемгерихт (Vehmgerichte (нем.)) — тайное судилище в средневековой Германии в XIII–XV вв., выносившее приговоры преступникам, ускользнувшим от публичного суда.
{3} Сокр. от infra dignitatem (лат.) — унизительный.
{4} Неограниченно (лат.).
{5} Бельсен — нацистский концентрационный лагерь.
{6} Перевод С. Маршака.

Вентцель Ф. Обратный билет. Воспоминания о немецком летчике, бежавшем из плена / Перевод Т. Любовской. — М.: Центрполиграф, 2004. — 224 с. Тираж 7000 экз. ISBN 5-9524-1341-2. ≡ Wentzel F. Single or Return? The Story of a German P.O.W. In British Camps and the Escape of Lieutenant Franz Von Werra. — London: William Kimber, 1954.

Издание: Вентцель Ф. Обратный билет. Воспоминания о немецком летчике, бежавшем из плена. — М.: Центрполиграф, 2004.
Оригинал: Wentzel F. Single or Return? The Story of a German P.O.W. In British Camps and the Escape of Lieutenant Franz Von Werra. — London: William Kimber, 1954.
Источник: Флибуста (flibusta.net)
 

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить