Feldgrau.info

Пожалуйста, войдите или зарегистрируйтесь.
------------------Forma vhoda, nizje----------------
Расширенный поиск  

Новости:

Пожелания по работе сайта и форума пишем здесь.
http://feldgrau.info/forum/index.php?board=1.0

Автор Тема: Гельмут Липферт. Дневник гауптмана люфтваффе  (Прочитано 20653 раз)

0 Пользователей и 1 Гость просматривают эту тему.

Elias Slater

  • Гость

     Это был туманный день, и видимость была не особо хорошей. Пытаясь оторваться, я снизился как можно ближе к земле и помчался на скорости 500 км/ч. Отчаянная гонка привела нас к лесу. Я опустил свою машину еще ниже и спустя секунду оказался над маленькой низиной. Повинуясь внезапному побуждению, я резко развернул свой «Мессершмит» на 90 градусов и понесся по низине. В течение некоторого времени у меня не было никакой возможности посмотреть вокруг, но когда я это сделал позже, моих преследователей не было видно. Я еще какое-то время летел в южном направлении на малой высоте, а затем перевел свой «сто девятый» в крутой набор высоты. На 1000 метрах я быстро осмотрел небо. Не увидев ничего, я продолжал осторожно подниматься и появился над Лёвесом на высоте 4500 метров. Американцы еще были там. Они рыскали вокруг на своей прежней высоте около 600 метров, но их круг раскололся. Время от времени несколько самолетов делали переворот и атаковали маленький аэродром.

      Я тщательно оглядел небо вокруг, особенно выше меня, и потом на огромной скорости спикировал, выровнялся далеко внизу и приблизился сзади к четырем «Мустангам». Ни один из четырех пилотов не смотрел по сторонам. Я выбрал замыкающую машину, тщательно прицелился и, когда уже не мог промахнуться, нажал на спуск. Опять начал стрелять только один пулемет, но все мои пули попали в цель. Из ами повалил черный дым, но я должен был отвернуть и больше не смог наблюдать за ним. Поскольку я все еще летел на скорости более 600 км/ч, то немедленно приблизился к следующему трио. Я снова попал в замыкающий самолет, но, к сожалению, не смог оставаться позади него достаточно долго, потому что мимо моей головы пронеслись трассеры. Я ушел вверх и увидел, что ко мне в хвост зашел «Мустанг», пытаясь отогнать меня от следующей жертвы, что ему фактически и удалось сделать. Но моя скорость была еще такой, что я смог за секунды покинуть опасную зону.

На высоте 1000 метров я снова оценил ситуацию, хорошо зная, что был выше всех. Затем я атаковал в третий раз. Приблизившись, я перевернул «Мессершмит» на спину, проверив управление и снова перезарядив оружие. Если бы, по крайней мере, начали стрелять два пулемета! Я опять подходил к американцам на высокой скорости, ведущий пары заметил меня и ушел далеко в сторону. Второй самолет тоже спикировал. Когда пилот последнего опустил левое крыло своего «Мустанга», чтобы начать разворот, я был в 200 метрах позади него и открыл огонь. И чудо из чудес, стреляло все оружие! Трассеры пронеслись в воздухе, возникли многочисленные вспышки, главным образом на фюзеляже вражеского самолета.

Плотный черно-серый шлейф дыма показывал, что я добился хороших результатов. Отбросив осторожность, я последовал за выполнявшей пологий вираж машиной. Она продолжала разворот, и это стало гибелью для нее. Хотя мой преданный «сто девятый» вздрагивал и вибрировал, я выполнил очень крутой вираж и, прицелившись в точку перед носом «Мустанга», открыл огонь. Американский истребитель пролетел прямо сквозь поток пуль и получил серию попаданий. Я взял такое упреждение, что больше не мог видеть «Мустанг». Когда он возник ниже моего носа, я был потрясен тем, как близко он был. Я почти протаранил этого парня!

      Фюзеляж «Мустанга» был изрешечен, кабина разрушена. Машина горела, она перевернулась через левое крыло и свалилась в штопор. «Мустанг» разбился около дороги в Саксиш-Реген.

      Тем временем два других «Мустанга» воспользовались представившейся возможностью и, развернувшись, зашли мне в хвост. Они открыли огонь. На сей раз я не сделал ошибки, перейдя в пикирование, а вместо этого ушел круто вверх. Должно быть, я некоторое время еще был в их прицелах, но сам не мог видеть их действия. Затем я оказался вне зоны огня и полетел на запад, в направлении аэродрома, которого достиг через несколько минут. Сверху летное поле казалось пустынным. Лишь посередине стоял одинокий, брошенный Me. Я приземлился и порулил к стоянке. Я еще не успел достичь ее, когда на крыло вскочил мой механик. По его лицу я понял, что случилось нечто ужасное. Я остановил машину, открыл фонарь и спросил: «Где другие и что с самолетом на летном поле?» — «Это машина Фённекольда. Он мертв. Больше никто не вернулся!»

      Я не мог поверить своим ушам и спросил снова, и снова получил тот же самый ответ. Остановив двигатель, я с трясущимися коленями выбрался наружу. Я сидел на крыле и слушал рассказ своего механика о том, как над аэродромом внезапно появились два самолета. «Мы подумали, что это двое наших вернулись из-за неисправностей двигателей, тем более что одна машина сильно дымила. Но затем мы поняли, что второй машиной был „Мустанг“. Мы с удивлением смотрели на то, как Me начал заход на посадку, когда приблизительно в 30 метрах позади него был „Мустанг“. Американец выпустил по цели одну-единственную очередь. „Мустанг“ отвернул и ушел, a Bf-109 гладко приземлился. Прокатившись по земле, он остановился. Мы побежали к нему и достали Фённекольда. Он был мертв. В фюзеляж попала лишь одна пуля, она пробила бронепластину и ударила Фённекольда прямо в сердце».

      Охваченный тоской, я спустился с крыла и дошел до окраины аэродрома. Фённекольд, один из лучших пилотов группы, был мертв, и лишился он жизни таким трагическим образом. Ни один из пилотов не вернулся назад. Я сел и закрыл лицо руками, по моим пальцам потекли слезы.

      Спустя короткое время на нашем аэродроме в Будаке приземлился командир эскадры. Обычно я сразу же подбегал к нему с докладом. Но в тот день я не торопился. Мне требовалось некоторое время побыть одному, чтобы восстановить самообладание. Постепенно я пришел к выводу, что абсолютно измучен, или, как говорили, «перегорел». Трудные вылеты и чрезвычайные события последних недель и месяцев отразились на мне очень сильно. Я попросил командира эскадры об отпуске, который он обещал предоставить в течение ближайших дней. Я выполнил еще три вылета, затем перегнал машину в Будапешт, а оттуда — в Германию.

      За два дня до того, как получить отпуск, я вылетел во главе звена, чтобы с бреющего полета обстрелять румынский аэродром. Я был не рад поставленной задаче, которая была весьма трудной. Теперь, когда Фённекольд был мертв, в группе оставался только один офицер, помимо меня. Это был гауптман Штурм, тот, с кем я — как давно это было — совершил свой первый боевой вылет.

      Я собрал своих троих пилотов и провел последний инструктаж. Когда они стояли передо мной, их глаза, особенно у ефрейтора Тамена, светились и выражали желание действовать и удовлетворение от того, что их командир летел с ними. Мое настроение слегка улучшилось. Мы взлетели и поднялись в ясное, синее небо. Никакого контакта с противником не было, и казалось, что мы были совершенно одни в воздухе. Мы пересекли границу и летели над территорией Румынии. Далеко внизу я увидел поезд, двигавшийся в направлении Кронштадта. Я приказал пилотам оставаться на высоте, а сам спустился, чтобы поближе рассмотреть его. Состав имел два паровоза. Я немедленно атаковал передний и с первого же захода поразил его, он сразу же окутался паром. На следующем заходе на малой высоте я пронесся над поездом и собирался атаковать сзади второй локомотив, когда меня посетила мысль, что можно было бы остальным предоставить возможность пострелять из своих пушек.

      «Всем вниз, я сообщу, когда вы должны будете атаковать!»

      В ответ по радио я услышал восторженные подтверждения «Viktor, Viktor!». Вместо того чтобы остановиться, состав прибавил скорости и помчался прочь. Но для истребителя было нетрудно искалечить паровоз. Сначала я приказал атаковать Тамену и подсказал ему, когда стрелять. Ефрейтор действовал очень хорошо. После двух заходов я отправил его снова вверх, чтобы позволить атаковать двум другим. Вскоре поезд был окутан плотными облаками дыма и пара и затем, наконец, остановился. Эта тренировка в стрельбе позволила трем пилотам получить боевое крещение. В будущих штурмовых атаках они смогут совладать со своими нервами.

      Первый аэродром, к которому мы приблизились, был оставлен. Румыны, вероятно, что-то учуяли и подозревали, что мы можем появиться. Внизу, казалось, все было пусто, если бы не несколько грузовиков и несколько человек технического персонала, которые быстро бежали к укрытиям. Следующим аэродромом был Медиаш, приблизительно в 120 километрах позади линии фронта. Там нам повезло больше. Я предварительно дал своему звену точные инструкции, и, прежде чем румыны осознали опасность, мы все четверо обстреляли припаркованные автомобили. Вместе с ведомым я пошел к той стороне, где стояли ангары. Тамен и его ведомый повернули к другой стороне аэродрома. Мы снизились приблизительно до 100 метров и просто не могли промахнуться. После нашей второй атаки горело пять машин и на базе начали медленно приходить в себя. На следующем заходе я обстрелял самолет — немецкий Ju-87, который румыны получили от нас, — но, к сожалению, снова сработал только один пулемет. В ходе четвертой атаки я обстрелял счетверенный зенитный пулемет. В ответ я получил, как позднее выяснилось, пять попаданий в крылья и два — в фюзеляж. Но, по крайней мере, я получил удовлетворение оттого, что на какое-то время заставил зенитку замолчать. Для меня больше не было никакой цели на этом аэродроме, потому что, сколько бы я ни тряс свою машину или сколько бы раз ни перезаряжал оружие, оно все равно не стреляло. Так что я кружил на высоте 1000 метров, следил за окружающим воздушным пространством и руководил атаками других. К этому времени уже девять машин внизу сгорели дотла. Внезапно посреди всей этой суеты топливозаправщик помчался через летное поле и попытался укрыться за ангаром. Тамен зашел к нему сзади. Он попал в грузовик, и тот взорвался, едва добравшись до ангара. Ангар и все самолеты внутри были охвачены пламенем. Какой был фейерверк!

      «Браво, Тамен, браво!»

      Звено снова собралось вместе, и мы отправились домой, мчась на низкой высоте крылом к крылу. Несмотря на близость земли, я отпустил ручку управления и обеими руками помахал влево и вправо. Пилоты сияли. С этого времени ефрейтор Тамен всегда сидел слева от меня за столом в столовой. После приземления я узнал, что моя машина получила попадание в отсек с боекомплектом. Мне повезло, что «Мессершмит» не взорвался. Двумя днями позже мы — те же самые четыре пилота — снова получили подобное задание. Были разрушены семь вражеских самолетов, но я смог сделать только один заход, поскольку мое оружие снова отказало. У меня создалось впечатление, будто я проклят. Я получил еще четыре попадания, и мой преданный «ящик» отправился в ремонтную мастерскую.

       Наконец, мне предоставили отпуск. Гауптман Штурм принял командование над группой, в то время как я улетел в Германию. Я провел там семь замечательных дней. Мир снова казался прекрасным, а жизнь стоящей. Я получил мощный заряд бодрости и вернулся на фронт со значительно окрепшим духом.
Записан

Elias Slater

  • Гость

История Боев в Венгрии рассказанная Гельмутом Липфертом

      После своего возвращения из отпуска я обнаружил, что в группе произошли некоторые изменения. Она была усилена и во главе с майором Баркхорном базировалась теперь в Центральной Венгрии. Мы гордо именовали себя «эскадрой».

С нами был также Эрих Хартман, который одержал 308 побед и считался лучшим летчиком-истребителем в мире. Я полагал, что обладаю одним преимуществом над этим гауптманом: большим везением. К этому времени в ходе 572 боевых вылетов я одержал 145 побед и ни разу не был ранен. Хартман же несколько раз оказывался на больничной койке. К счастью, каждый раз он отделывался довольно легко.

      Как уже упоминалось, мы были довольно «крепки». Майор Баркхорн, как командир группы, Штурм, Хартман и я, как командиры эскадрилий, множество проверенных командиров звеньев и ведущих пар. Мы считали, что каждый из нас находится в своей лучшей форме. Обычно, когда кто-то верил, что он на пике, конец был недалеко, но никто не знал этого заранее.

Мы пробыли в Тисалёке на реке Тиса, в Северной Венгрии, три-четыре дня. Но летать мы не могли. Шли проливные дожди, и летное поле сильно раскисло. Однако затем русские начали наступление, и мы были вынуждены перебазироваться. Кто-то должен был рискнуть взлететь первым. Я попытался вырулить на старт, но колеса настолько глубоко увязали в размякшей земле, что самолет не мог самостоятельно выбраться. Мою машину отбуксировали к началу взлетной полосы. В процессе этого радиаторы были так сильно забрызганы грязью, что их пришлось очищать прежде, чем я мог взлететь.

Я начал разбег, но Me в течение первых 100 метров ускорился лишь незначительно. К середине полосы скорость возросла совсем немного. И что было еще хуже, самолет так сильно раскачивался, что мог скапотировать в любой момент. Если бы я подал ручку управления вперед, то «сто девятый» не смог бы оторваться от земли. Поэтому я сначала слегка взял ее на себя, а потом начал медленно увеличивать давление. Наконец, «сто девятый» поднялся. Но в тот же самый момент его левое крыло резко опустилось вниз. Я полностью переложил руль направления в противоположную сторону и до отказа отклонил ручку управления вправо, но самолет не отреагировал. Еще больше завалившись влево, он несся к группе стоявших Bf-110.

      Левое крыло почти касалось земли, и я видел, как мне навстречу буквально мчится Bf-110. «Ох!» — сказал я сам себе и передвинул назад рычаг дросселя. Тогда случилось чудо. Машина сама собой выровнялась и коснулась земли одновременно тремя колесами. В тот же самый миг я столкнулся с запаркованным «Мессершмитом». Последовало два сильнейших удара, и я оказался сидящим под открытым небом. Непроизвольно я вспомнил о своей предыдущей аварийной посадке, когда врезался в дом. Поскольку это уже случалось со мной прежде, то на сей раз я нисколько не удивился тому, что все еще был жив. Еще до того, как машина остановилась, я заметил, что она потеряла левое крыло и задняя часть фюзеляжа за кабиной отсутствует. Припаркованный венгерский Bf-110 также получил значительные повреждения.

Мои колени тряслись, когда я возвращался на свою стоянку. Несколько рюмок шнапса и чувство юмора помогли мне прийти в себя. Я с интересом наблюдал за тем, как другие пытались подняться в воздух с лучших исходных позиций. Они преуспели в этом. Это было достаточно легко после того, как я показал им, где не стоит взлетать и как не надо это делать. Через четверть часа я был готов и успешно взлетел на другом самолете. К тому времени, когда мы приземлились в Тактакенеше, я уже полностью восстановил свою уверенность. Взлет с Тактакенеша, даже больше, чем посадка там, был уже сам по себе искусством.

Аэродром был расположен неудачно, потому что напротив него находилось огромное сооружение, окруженное широким, заполненным водой рвом. Однако со временем мы привыкли к этому препятствию. В действительности я даже полюбил этот аэродром, поскольку русские разведывательные самолеты и бомбардировщики так никогда и не нашли его и мы проводили свободное время в мире и покое. К этому добавлялся тот факт, что пилоты 6-й эскадрильи нашли прекрасные квартиры в маленькой деревне. Доктор, владелец дома, бежал, но при этом оставил нам несколько бутылок настоящего токая.

      Во время отдыха, после нескольких порций спиртного Петер Дюттман имел обыкновение усаживаться за пианино и исполнять очередной номер из серии «поэт и мужлан». Однажды офицеры нашей эскадрильи предприняли поездку в Токай. Хорошо, что с нами поехали водители. Без них мы в тот день не смогли бы добраться до дома.

      Сначала в воздухе ничего особенного не происходило. Я должен был прервать свой первый вылет из Тактакенеша из-за неисправности шасси. В ходе второго вылета я сбил Як, но я разрешил ведомому действовать по собственному усмотрению, и, таким образом, у меня не оказалось свидетеля моей победы. Я не был расстроен этим, так как фактически каждый последующий вылет заканчивался контактом с вражеским самолетом.

      Однако лишь 17 октября мне удалось сбить вражеский самолет, на этот раз Як-11. Это была моя 146-я победа. И прежде, чем я одержал 147-ю победу, я сбил Ил-2, но снова без свидетелей. В то время я получил Bf-109, вооруженный 30-мм пушкой, и ждал следующей встречи с Ил-2. Прицельный выстрел из этой пушки мог внушить уважение даже Ил-2.

      Я получил нового ведомого — молодого обер-фенриха, который зарекомендовал себя как хороший пилот. 23 октября 1944 г. мы взлетели в 14.55 и направились на юг, к линии фронта, набирая высоту. Мы вели оживленную беседу, поскольку находились в воздухе в полном одиночестве. Затем внезапно с наземного пункта управления сообщили, что приближается множество вражеских бомбардировщиков, летящих вниз по течению Тисы, в район Сольнока. Таким образом, мое предчувствие, что надо лететь на юг, оправдалось. Русские, очевидно, направлялись к мосту через Тису около Сольнока. Если бы они смогли уничтожить мост, то это стало бы серьезным ударом по нашему плацдарму на другом берегу реки.

      Мы летели в направлении вражеских самолетов на максимальной скорости, из выхлопных патрубков наших машин вылетал черный дым. Показался Сольнок. Мы снизились. Когда приблизились, я заметил разрывы зенитных снарядов и почти сразу же увидел Ил-2.

      Удивительно, но мы натолкнулись на Ил-2 на 1000 метров, на высоте, на которой они едва ли когда-нибудь летали. Очевидной причиной этого была наша зенитная артиллерия, которая поставила им эффективный заслон. Мы подходили с севера, русские — с востока. Таким образом, повернув лишь на 90 градусов, мы уже были позади них. Несмотря на присутствие истребителей сопровождения, я снизил обороты и открыл створки радиатора, чтобы уменьшить скорость. На сей раз наши зенитчики были начеку и прекратили огонь, когда мы зашли в хвост русским машинам.

      Мы медленно приближались к ним, все еще находясь ниже Ил-2, но тем не менее они к этому моменту, должно быть, заметили нас. Я мог четко видеть ведущего русских, осматривавшегося вокруг. Обер-фенрих Штейне, державшийся немного сзади, доложил, что позади нас все чисто. Ну что же, вперед!

      Я набирал высоту, находясь сзади замыкавшего Ил-2. Я не хотел стрелять снизу, потому что несколькими днями раньше в подобной ситуации у Дюттмана были проблемы. Его противник сбросил большое количество объектов размером с кулак, и Дюттман пролетел сквозь них. Оказалось, что это были авиамины, и одна из них сильно повредила «сто девятый» лейтенанта.

      Поэтому я набирал высоту и одновременно стрелял. Дистанция, возможно, была от 30 до 50метров. Я не мог промахнуться и видел, как снаряды из моей новой пушки попадали в цель. До этого я никогда не видел, чтобы подобное происшедшему случилось с Ил-2.

      Этот тяжелобронированный бомбардировщик, который мы называли «бомбардировщиком из цемента», разлетелся в воздухе на части. Это произошло настолько быстро, что у меня не было времени уйти в сторону. Сначала назад ко мне полетело множество маленьких обломков, а потом четыре больших куска, вероятно, двигатель, крылья и хвост. Самая тяжелая часть — двигатель — прошла ниже меня, в то время как крылья и другие части силой взрыва унесло вверх и они пролетели прямо над моей кабиной. Какие-то горящие куски ударили в мой фюзеляж и крылья и ужасно помяли машину. Но мне повезло. Несколько секунд я летел сквозь ливень из обломков. Это могло стать концом для меня, я однажды видел, как мой ведомый погиб подобным образом. Это случилось с фельдфебелем Глейсснером около Кабардинки на Кавказе.

      Штейне все еще был позади меня, а русские истребители — достаточно далеко, так что я начал вторую атаку. Так как моя скорость была почти такой же, что и у штурмовиков, я не хотел отворачивать и снова разворачиваться. Я ушел влево вверх и выполнил бочку так, чтобы завершить ее прямо позади ближайшего Ил-2. Снова выровнявшись, я начал стрелять, игнорируя интенсивный заградительный огонь противника. Сначала я увидел вспышки попаданий пулеметных пуль, а затем в цель ударили 30-мм снаряды.

       Задняя треть фюзеляжа Ил-2 сразу же оторвалась. На сей раз я был готов к этому и немедленно ушел влево вверх, чтобы обломки прошли ниже меня. Тем временем атаку начал Штейне. Его самолет тоже был оснащен 30-мм пушкой, и, сев на хвост третьему Ил-2, он стрелял до тех пор, пока тот не загорелся и не начал снижаться. Русский пилот, очевидно, собирался совершить вынужденную посадку. Я же в это время прикрывал хвост Штейне. Мы кружились над русским, пока тот не разбился. Затем мы поздравили друг друга и направились домой. Эти две победы были одержаны практически за минуту. На это я израсходовал лишь 10 пушечных снарядов и 35 пулеметных патронов. Однако моя машина нуждалась в ремонте, поскольку обломки первого Ил-2 причинили ей гораздо больше повреждений, чем мне показалось на первый взгляд. Во время инструктажа вечером 27 октября командир группы сообщил нам, что следующим утром мы должны будем нанести штурмовой удар по аэродрому в Дебрецене. Такие атаки русских аэродромов всегда были опасным делом, и мы, вероятно, можем понести ощутимые потери прежде, чем все закончится. Аэродром находился более чем в 150 километрах от линии фронта. Попадание в радиатор или маслобак означало верную посадку на русской территории. В этом отношении Bf-109 был более уязвим, чем любой другой самолет.
Записан

Elias Slater

  • Гость

     Тем вечером собрались майор Баркхорн, гауптман Штурм, гауптман Хартман, лейтенант Дюттман, лейтенант Эвальд и я, а также много хороших командиров звеньев и ведущих пар. В общей сложности мы одержали больше 900 побед. Мы начали с того, что отпраздновали нашу возможную кончину. Кто мог сказать, что он вернется назад?

      Ранним утром я разбудил свою эскадрилью, а затем вместе со Штейне пошел к самолетам. Начало дня было унылым и дождливым, но это была идеальная погода для штурмовой атаки. Скоро мы взлетели и в боевом порядке направились на юго-восток. Мы пролетели по широкой дуге на юг и подошли к аэродрому с востока. Мы держались прямо под нижним краем сплошной облачности на 2500 метрах, летя то в облаках, то вне их. Никто не произносил ни слова. Когда вдали из тумана показался Дебрецен, Баркхорн скомандовал: «Сомкнуться, всем держать плотный боевой порядок, мы атакуем!» Недалеко от аэродрома прямо перед нашим носом пролетел русский связной самолет. Однако мы не могли и не хотели беспокоиться о нем и продолжали лететь к цели на высокой скорости. Я мог представить потрясенные лица русских. Они не имели никаких шансов, чтобы забраться в свои самолеты и запустить двигатели, потому что мы появились над ними прежде, чем они поняли это. Мы снизились еще больше. Я не выравнивал самолет, пока не оказался в пяти метрах над землей и поймал свою цель, Як, в прицел. Я открыл огонь с дистанции приблизительно 100 метров. Вспышки попаданий заискрились по фюзеляжу вражеского самолета, а затем я проскочил мимо него. Короткого взгляда было достаточно, чтобы увидеть, что Як горит. Затем я повернул к другой стороне аэродрома, где были ангары. Ко мне потянулись трассеры, но я смог попасть еще в один истребитель и в ангар.

В следующий момент летное поле осталось позади меня. Я держался на малой высоте, чтобы избежать зенитного огня. Эскадрилья в течение минуты набрала высоту и развернулась. Мчась под кромкой облаков, мы вернулись к аэродрому. Зенитная артиллерия оказала нам горячий прием. Тем не менее мы во второй раз снизились и освободились от своих «поздравлений». К счастью, ни один из русских истребителей не поднялся с земли; у нас было недостаточно топлива, чтобы ввязываться в воздушный бой, поэтому мы повернули назад к своему аэродрому. С почтительного расстояния я посчитал горящие внизу машины — приблизительно двенадцать. Затем ведомый и я отправились домой. Несколько самолетов получили попадания, но чудесным образом не понесли никаких потерь.

      В тот же день в 11.25 я взлетел со звеном и Штейне в качестве моего ведомого. Эвальд был ведущим второй пары. Мы барражировали около линии фронта, но русские, очевидно, не имели никакого стремления летать, несмотря на установившуюся благоприятную погоду. Наше топливо начало подходить к концу, и, разочарованные, мы развернулись домой. Я был приблизительно в 20 километрах от аэродрома, когда Эвальд начал докладывать о том, что собирается приземлиться. Но он еще не успел закончить свое сообщение, когда с наземного пункта управления прозвучало: «Gartenzaun вызывает шесть-один, один „мебельный вагон“ и два „индейца“ над аэродромом, Hanni 1000. Если можете, перехватите и сбейте этих парней, они обнаружили наш аэродром».

Сбитые самолеты Гельмутом Липфертом

      Если наше топливо закончится, то мы оба должны будем совершить вынужденную посадку, но ни в каком случае нельзя позволить этой троице вернуться домой, иначе наш мир и покой уйдут навсегда. Затем я услышал: «Русские все еще над аэродромом. „Шесть-один“, вы подходите?» У меня не было времени отвечать. Я быстро передвинул рычаг дросселя до отказа вперед и спикировал к самой земле, вызвав перед этим Штейне: «Шесть-два, вы со мной?» — «Viktor, Viktor! Я держусь непосредственно прямо за вами!» Появился аэродром. Время набрать высоту! «Русские только что улетели!» Я запросил направление, в котором скрылись вражеские самолеты, и в тот же самый момент заметил вдали Ил-2. Затем я увидел и два истребителя сопровождения, приблизительно в 500 метрах выше. Мы быстро приближались. Используя свое преимущество в скорости, я легко поднялся выше их. Взгляд на указатель расхода топлива показал, что у меня есть только несколько минут для атаки. Красный сигнал уже горел. «Штейне, у вас осталось топливо? Вы можете оставаться со мной?» Штейне держался позади меня, он также не собирался садиться.

      «Мы должны сначала атаковать истребители, — передал я ему. — Попытайтесь сбить второй Як. Если он спикирует, летите вперед и сбейте Ил-2!» Затем я атаковал. Но русские были начеку. Они, должно быть, уже заметили нас. Они спокойно позволили мне приблизиться, а затем внезапно, как будто по команде, разошлись влево и вправо. На высокой скорости я не мог развернуться так же энергично, но и не пытался этого делать. Вместо этого я убрал газ, уменьшив скорость, и спикировал в направлении Ил-2, который пытался уйти.

      Управляя створками радиатора, я потерял даже большее количество скорости. Оглянувшись назад, я увидел, что оба Яка собираются зайти мне в хвост. Но я видел выше их Штейне, и нос его самолета был направлен к двум вражеским истребителям. Таким образом, он делал свою работу, и повода для волнения у меня не было. Ил-2 все время рос в моем прицеле. Задний бортстрелок неистово стрелял, но я не обращал внимания. Створки радиатора закрыть, рычаг дросселя вперед! Но, должно быть, на Ил-2 был опытный пилот, потому что прежде, чем я успел открыть огонь, вражеский самолет начал танцевать в небе. Хорошо, что я уменьшил скорость, иначе противник наверняка бы ушел от меня. Но я держался за ним и с дистанции 60 метров начал стрелять из двух пулеметов. Это доставляло русскому явное неудобство. Ил-2 так болтался и раскачивался, что мне было трудно добиться хотя бы нескольких попаданий, но, по крайней мере, задний бортстрелок прекратил стрелять. Теперь ствол его пулемета торчал прямо вверх. Я снова попал в него, затем еще раз. Пришло время использовать пушку, поскольку я едва ли мог промахнуться. Большой самолет был прямо передо мной. Я был по-настоящему поражен тем, что меня все еще не обстреливают. Я был озадачен, но времени, чтобы смотреть вокруг, не было. В любую секунду я мог протаранить противника. Я нажал на кнопку спуска пушки. От Ил-2 полетели обломки, просвистевшие мимо меня. Мой «Мессершмит» попал в турбулентный поток от винта Ил-2, и его начало так бросать, что я подпрыгивал в кабине. Мне пришлось приложить всю свою силу, чтобы остаться позади русского, который определенно больше ничего не хотел слышать обо мне. Я опять открыл огонь. Русский продолжал свои оборонительные маневры. Я сократил дистанцию приблизительно до десяти метров, когда Ил-2 резко наклонился вперед, и я немедленно восстановил управление своего «сто девятого». Я настолько резко толкнул вперед ручку управления, что ударился головой о переплет фонаря. Пришло время отвернуть влево и посмотреть, где были Яки. Один из них пронесся мимо меня слева, вышел из пикирования и развернулся ко мне в хвост. Прежде чем он успел настичь меня, я увидел, что Ил-2 врезался в землю. Почти в тот же момент сверху снизились два самолета. Последним был «Мессершмит» Штейне. Он вцепился в хвост противника и стрелял. Русский перед ним отчаянно уворачивался, спасая свою жизнь. Однако он присоединился к своему товарищу, и оба использовали скорость, которую набрали в пикировании, чтобы приблизиться ко мне.

      Штейне оставил свой Як и теперь держался выше меня и наблюдал. Не было необходимости давать ему распоряжения, он сам видел, что эти двое русских должны скоро атаковать меня, и мог действовать по собственному усмотрению. Это произошло настолько быстро, что последний русский не успел понять, что произошло, пока его машина не загорелась и не начала снижаться.

      Я бросил свой самолет в сторону и едва ушел от длинной очереди из пушек Яка позади себя. Теперь началось состязание на виражах. Мы были на высоте 1000 метров. Русский позднее защищался очень отчаянно, но сначала была моя очередь. Я должен был использовать весь свой навык, чтобы оторваться от Яка. И скоро я понял, что человек позади меня равный соперник. Состязание могло сложиться совсем по-другому, если бы не было Штейне. Последний действовал так, как будто все это дело совершенно не интересовало его. Он ушел в сторону и набрал высоту, чтобы занять позицию, из которой мог сверху напасть на русского.

      Теперь уже вражеский пилот был вынужден оставить меня, если не хотел сам быть сбитым, и это дало мне передышку, в которой я нуждался. Я набрал высоту, а затем быстро снизился. Русский избавился от моего ведомого и теперь пытался зайти ему в хвост. К настоящему времени мы были на высоте лишь приблизительно 100 метров.

      В ходе своей следующей атаки я не повторил старой ошибки, приближаясь на большой скорости, потому что русский наверняка снова начнет виражи. Когда я вышел на дистанцию открытия огня, Як резко ушел в сторону. Но я также развернулся и уверенно держался позади него. Я не собирался позволить ему оторваться от меня. Я видел, как Як вздрагивал и трясся. Наша высота теперь была не более 40 метров. Я снова вышел на дистанцию огня. Тогда русский резко взял ручку управления на себя. Он закончил разворот, но Як потерял слишком много скорости. Самолет почти остановился. Мой противник был вынужден в течение нескольких секунд лететь горизонтально. Это предоставило мне шанс, которого я ждал. Я мог стрелять. Были вспышки, когда мои снаряды попадали в цель, и почти все правое крыло Яка оторвалось. Он врезался в канаву около дороги. Придя в себя, я начал осторожно набирать высоту. Я уже отослал Штейне домой и видел его удаляющийся самолет. Теперь я тоже летел в направлении нашего аэродрома, убрав газ, чтобы сэкономить горючее. Затем я услышал доклад Штейне: «Топливо закончилось. Собираюсь выполнить аварийную посадку!» — «Штейне, я не могу помочь вам. Постарайтесь все сделать правильно. Удачи!»

      Вскоре после этого я увидел его. Когда я пролетал над местом его посадки, он стоял рядом со своим «Мессершмитом» и махал мне. Значит, он приземлился благополучно. Я был более удачлив, потому что мой винт остановился, лишь когда я был над аэродромом. Было хорошо, что я попрактиковался в посадках Bf-109 на маленькие площадки в Анапе и в Румынии, иначе бы я никогда не сел на этот крошечный аэродром.

      Как только я сел, то сразу же вызвал «Фольксваген» и поехал за Штейне. Я взял с собой инженера, который установил, что самолет Штейне получил лишь 7 процентов повреждений и мог быть легко отремонтирован. На следующий день его доставили на тягаче, и спустя два дня он снова был готов летать.

      Штейне, Платцер, водитель и я поехали к линии фронта, чтобы осмотреть сбитые нами самолеты. Пехотинцы неоднократно клялись нам, что еще никогда прежде не были свидетелями такого потрясающего воздушного боя, и офицеры не спешили проводить нас. Последний сбитый русский, должно быть, был асом. Он имел несколько наград, включая Звезду Героя Советского Союза. Однако не только ордена, но также аккуратность его формы и холеный внешний вид убедили нас в том, что мы сбили очень важного врага. Вместе со Штейне я выполнил еще один вылет из Тактакенеша, в ходе которого вынудил Як приземлиться неповрежденным на нашей территории. Пилот выбрался наружу и помахал нам, но я позднее узнал, что он сумел ускользнуть от немецких солдат, которые спешили к месту посадки. Затем группа перебазировалась в Будаэрш, к юго-западу от Будапешта. Вылетая оттуда, я в течение следующих двадцати дней одержал семь побед, включая два дубля в двух вылетах 16 и 17 ноября. Из них была примечательна моя 157-я победа, поскольку она продемонстрировала, как это не надо было делать.

Я снова взлетел со Штейне и после получения сообщения с наземного пункта управления вступил в контакт с русской смешанной группой непосредственной поддержки войск на поле боя. Быстро летя на север, я увидел, что самолеты сбросили свои бомбы в районе, который, казалось, был довольно далеко в немецком тылу, а затем развернулись на восток. Я появился приблизительно на 2000 метров выше их и, не позаботившись о выборе позиции, спикировал в середину группы. Замыкающие русские, должно быть, уже увидели меня, потому что они были начеку и отвернули прежде, чем я смог открыть огонь.

 Штейне также не стрелял, это была бы пустая трата боеприпасов — вслепую открывать огонь по группе. Так что мы ушли вверх, тем более что не могли прорваться к Ил-2, предприняли, новую попытку, надеясь на сей раз выполнить лучшую атаку на сопровождавшие их Яки. Они, естественно, использовали возникшую паузу, чтобы развернуться и занять позицию позади бомбардировщиков — все, кроме одного.
Записан

Elias Slater

  • Гость

Этот русский пилот, вероятно, хотел действовать самостоятельно. В отличие от других он развернулся назад и посмотрел, где упали бомбы. Конечно, в ходе этого опрометчивого маневра он отделился от своих компаньонов. Когда он собирался вернуться обратно, я уже был на месте. Я спустился ниже его и теперь незаметно приближался сзади. Я выждал, пока не оказался на дальности прямого выстрела, а затем нажал на спуск, но мое оружие опять отказалось стрелять. Один пулемет, запинаясь, сделал несколько выстрелов, однако этого было недостаточно, чтобы достать моего противника. Но в то время как его товарищи исчезли вдали, ему не оставалось ничего другого, как выполнить разворот. По крайней мере, он был достаточно опытным, чтобы вспомнить об этом элементарном правиле пилотирования истребителя. Я приказал Штейне остаться с ним и, если возможно, сбить, в то время как сам пытался справиться со своим оружием и наблюдал за окружающим воздушным пространством. Штейне так наседал на русского, что тот едва ли был способен хоть немного продвинуться на восток, хотя он неоднократно пытался развернуть свою машину, максимально долго летя прямо и горизонтально, и отворачивая на запад, лишь когда Штейне собирался открыть огонь. Тем временем мне удалось заставить заработать оба пулемета.

Я снизился позади русского, едва он снова собрался полететь на восток, и добился нескольких попаданий. Даже при том, что за ним теперь тянулся дым, русский дал мне бой, более опасный и интересный из всех, в которых я принимал участие. Все произошло на высоте приблизительно 300 метров. Русский не собирался снижаться, вероятно понимая, что я обыграю его на малой высоте. Он, должно быть, внимательно следил за мной, потому что каждый раз ждал, пока я не начну стрелять, а затем резко отворачивал и пытался заставить меня проскочить вперед, скользя на крыло и уменьшая обороты. Это продолжалось около, десяти минут, но у нас было время. Глубоко в тылу своей территории, имея относительно большой запас топлива, я не собирался рисковать и уверенно держался сзади, позволяя ему делать все, что он хотел. Время от времени, когда он был в особенно благоприятном положении, я нажимал на спуск и добивался попаданий. Штейне держался выше нас, внимательно осматриваясь по сторонам и постоянно докладывая мне.

Он был безупречным ведомым. Я выполнил резкий разворот и, дав достаточное упреждение, снова попал в русского. На сей раз я повредил его. Он покорно пошел вниз, оставляя сзади шлейф черного дыма, и казалось, что собирается сесть «на живот». Я снижался немного позади, когда увидел, что он уменьшил обороты и приготовился к посадке. Но будучи уже над самой землей, он дал полные обороты и попытался дотянуть до своих позиций. Однако этот товарищ был смелым! Но это было не то, на что я рассчитывал. Я спикировал и собирался добить его, когда он направил самолет вниз. Тот коснулся земли и скользнул по высокому стогу сена, который удивительным образом остался при этом на том же самом месте. Русская машина пронеслась сквозь второй стог сена, остановилась через несколько метров и немедленно вспыхнула. Если, в конце концов, этот бедняга все еще был жив, то он мог сгореть. Мы кружились над этим местом в течение нескольких минут, но фонарь кабины так и не открылся. После 159-й оставалось немного до моей очередной «круглой» победы; я, стреляный воробей, снова начал предчувствовать недоброе. Штейне и я взлетели из Будаэрша. Мы стали хорошими товарищами, знавшими, что ожидать друг от друга, и действовавшими слаженно. Тем временем Штейне одержал несколько побед и был рад летать со мною.

Я уже решил, что не буду летать 13-го, но сегодня было только 12-е. Будущие события показали, что неудача не будет ждать, чтобы проявить себя в определенный день. Мы догнали Ил-2, когда они возвращались домой, находясь достаточно далеко в своем воздушном пространстве. Я сразу же сбил один из них. В то время как Штейне «работал» над еще одним, я наблюдал за своим сбитым Ил-2, делая то, чего не должен был делать. Один из русских, должно быть, отделился от остальных, и прежде, чем я понял, что случилось, мой левый радиатор был разбит. Естественно, я сразу же начал кричать: «Штейне, быстро назад, этот парень вынудил меня возвращаться, мой левый радиатор разбит. Я могу лететь еще лишь несколько минут, пока вся моя охлаждающая жидкость не вытечет!» Русский сидел позади меня, словно пиявка, и не позволял мне преодолеть ни метра в направлении наших позиций. Я был вынужден отворачивать и отворачивать, как мой противник несколько дней назад. Он также получал много попаданий, но они не были столь опасными, как те, что сейчас получил я. Без преданного Штейне я, вероятно, был бы покойником. За свое спасение я должен благодарить только его. Русский преследовал меня уже в ходе пяти виражей и добился еще больших попаданий, поскольку я начал терять скорость.

Наконец, позади него появился Штейне. Я вытер пот со лба и отвернул в сторону. Штейне стрелял, но русский не дрогнул. Он получал попадания, но сам как ни в чем не бывало продолжал хладнокровно стрелять в меня. Внезапно он взорвался. Но опасность еще не миновала. Я был в покалеченной машине на высоте 800 метров и все еще над вражеской территорией, о чем свидетельствовали разрывы зенитных снарядов противника. Снижение означало посадку «на живот» на вражеской территории. Так что мне не оставалось сделать ничего иного, как попытаться уйти в облако, которое, к счастью, висело лишь в 200 метрах выше меня. Испуганный и дрожащий, я сделал это. Затем я выключил зажигание, поскольку температура масла уже давно превысила допустимый максимум, и начал планировать. Я проплыл сквозь облака на скорости около 270 км/ч с закрылками, выпущенными на 15 градусов, а потом оказался ниже их. От увиденного у меня перехватило дыхание. На выходе из облаков я неожиданно оказался посреди роящейся массы Яков и ЛаГГов, в то время как дальше внизу гудели Ил-2.

Боже мой, подумал я и потянул ручку управления на себя, одновременно включив зажигание и толкнув рычаг дросселя вперед. Все, что мне оставалось, — это снова уйти обратно в облака. Я решил не опускаться ниже облаков, пока мой двигатель почти что не выйдет из строя. Когда наступило это время, я осторожно снизился. О, какая удача! Вокруг никого не было видно. Еще раз мне повезло. Но теперь пришло время выключить двигатель и подыскать место для приземления. Самолет испускал дым, и я слишком хорошо знал, что это означает: самолет вот-вот загорится. С 800 метров я увидел два ипподрома, один позади другого. Я не хотел выпрыгивать с парашютом и потому приготовился приземлиться на ипподроме. Двигатель больше не работал. Я несся к первому ипподрому, на который собирался посадить свой самолет. По мере приближения я подумал о Либмане, но немедленно выбросил подобные мысли из головы. Но затем я увидел, что ипподром слишком короткий для посадки, и когда на скорости 200 км/ч достиг его центра, то, несмотря на скольжение на крыло и выпущенные закрылки, снова включил зажигание.

Когда двигатель заработал, я немного поднялся, чтобы перескочить через тополя, приближавшиеся ко мне. Потом я опять выключил зажигание и резко бросил свой «ящик» вниз. Он завис в воздухе, подобно жирной сливе. Поступательная скорость самолета упала почти до нуля, он снижался ко второму ипподрому под углом приблизительно 60 градусов. Машина ударилась о землю недалеко от центра ипподрома, после чего гондолы пушек и двигатель буквально пропахали землю. В тот же момент я почувствовал мощный удар в спину, но остался в сознании и, не теряя времени, расстегнул привязные ремни и выбрался из своего «ящика». Несмотря на то что моя спина ужасно болела, я снова спасся. Я был счастливчиком! Эти два ипподрома были окружены тополями, и было маловероятно, что кто-нибудь мечтал посадить там свой «сто девятый». Тем не менее я выполнил этот трюк, и притом на расстрелянной машине. Она была не более чем грудой обломков; не осталось ничего, что можно было использовать. Каждый, кто знает, что такое приземляться на скорости 150 км/ч, может оценить, насколько резким было торможение, когда самолет зарылся в грунт.

      Пока я доставал парашют, вокруг не было видно никого, хотя я все еще мог быть на русской территории. Но затем появился «Фольксваген», из которого, к моей радости, выбрался пехотный лейтенант. Я поведал всю свою историю и нашел в нем не только слушателя, но также и поклонника, который был очень впечатлен моей гладкой посадкой. Его шофер, напротив, был больше заинтересован практическими вещами и осушил мой топливный бак при помощи шланга, имевшегося у него с собой. Потом мы сели в автомобиль. Два часа спустя я снова был в своей группе в Будаэрше. Непосредственно передо мной туда с парашютом под мышкой вернулся лейтенант Дюттман, черный, перемазанный, но, как я видел, счастливый. Дюттман сбил Ил-2, но затем врезался в сноп сброшенных им маленьких бомб.

      В декабре мы покинули Будаэрш, чтобы перебазироваться дальше на запад. Мы прибыли в Чор, где разместились на квартирах в близлежащем замке. Аэродром был расположен на возвышенности и, к сожалению, регулярно посещался Ил-2. Мы делали все, что могли, но плохая погода часто препятствовала нашим боевым действиям. Мы использовали периоды ожидания, чтобы совершенствовать свои навыки в скате. Взлетая из Чора, я одержал еще две победы и еще раз сбил Ил-2. Я совершил вынужденную посадку «на живот» в непосредственной близости от аэродрома.

      Я скоро узнал, что мои товарищи из 1-й танковой дивизии действуют в районе Штульвейссенбурга. Я сбил русского и преподнес его им как настоящий подарок, поскольку он упал перед самым командным пунктом дивизии. На следующий день я воспользовался преимуществом плохой погоды и поехал в дивизию, где встретил теплый прием. Сначала русский летчик утверждал, что был сбит зенитной артиллерией, но, в конце концов, я смог убедить его в том, что это моя работа. Мои товарищи были немало поражены тем, что унтер-офицер, которого они знали, вернулся к ним гауптманом и кавалером Рыцарского креста. Но в Чоре произошел печальный инцидент. Мы потеряли своего хорошего друга и товарища гауптмана Штурма.

Это случилось в тот день, когда я сбил Ил-2. Общее число побед эскадрильи Штурма достигло тогда 899, причем в тот день две из них были на счету гауптмана. Как командир эскадрильи, он хотел одержать и 900-ю победу. Так что, приземлившись, он немедленно пересел в другую машину и начал взлетать. Однако его колеса ударились о верхушку грузовика, который в тот момент пересекал взлетную полосу. Самолет рухнул обратно на землю и заскользил по ней, к моменту остановки он уже полностью был в огне. Я помчался, чтобы вытащить гауптмана из разбитой горящей машины, но было уже поздно. Он, вероятно, погиб мгновенно и к этому времени был в раю летчиков-истребителей, ожидая вместе с Фённекольдом моего прибытия, чтобы мы могли сыграть в наш традиционный скат. В серый, холодный день мы похоронили его останки в г. Папа.

Вскоре группа вынуждена была снова перебазироваться, чтобы уйти от наступающих русских. Мы достигли Веспрема, около озера Балатон. Поначалу особых событий не происходило, и так случилось, что мы возобновили свое знакомство с жизнью пехоты. Все, включая пилотов, совершали марши, занимались строевой подготовкой и всеми другими «прекрасными» вещами, которые должен был знать пехотинец. Несколько раз мы совершали марши по окружающей сельской местности по снегу и холоду и в ходе их часто разыскивали объекты, которые были предметом нашей любви из-за своего прекрасного вина.

 Даже избалованные пилоты получали удовольствие от подобных маршей и с радостью принимали в них участие. Именно в это время, когда вражеские самолеты нас особо не тревожили, я одержал «крупную» победу. Вместе с ведомым, унтер-офицером Брандекером, я почти в течение часа барражировал над линией фронта, но так ничего и не увидел. Уже на обратном пути я заметил над озером Балатон приблизительно на 5000 метрах одиночный самолет. Мы поднялись по спирали и опознали в нем Пе-2, русский разведывательный самолет. Самолет неторопливо летел на запад. Но русский, должно быть, был настороже, потому что, едва я занял позицию сзади и собрался открыть огонь, Пе-2 выполнил разворот со снижением и попытался уйти на высокой скорости. При наборе высоты я потерял скорость, и русский первоначально смог увеличить дистанцию между нами. Однако скоро мы уже были позади него. Никакие развороты или маневры теперь не могли ему помочь. Усилия заднего бортстрелка также были напрасны. Несмотря на то что трассеры свистели мимо кабины, я подошел очень близко и, нажав на спуск 30-мм пушки, добился двух попаданий. Было бы достаточно и одного снаряда; второй же заставил самолет взорваться.
Записан

Elias Slater

  • Гость

Именно в то время мы снова столкнулись с «Мустангами»; к сожалению, наш опыт, который мы получили при этом, был отрицательным. Лейтенант Эвальд и его звено встретились с восьмеркой этих американских истребителей к северу от Балатона. Эвальд имел свои счеты с американцами, поскольку это они над Румынией стреляли в него, когда он опускался с парашютом. Как бы там ни было, он атаковал их, не обращая внимания на свою позицию. Он повредил «Мустанг», который начал терять высоту, оставляя за собой шлейф черного дыма, но через минуту восемь самолетов превратились в двадцать или тридцать. Первая группа американских истребителей использовала свою систему связи, работавшую предельно точно, чтобы вызвать подкрепление, и скоро Эвальд и три его «Мессершмита» имели противника, численно превосходящего их в отношении 10:1. Ведущий второй пары в звене Эвальда, фельдфебель Питцель, сбил «Мустанг», но практически немедленно сам был сбит и едва успел выпрыгнуть с парашютом. Два ведомых попытались уйти, но в итоге оба были сбиты. Тогда вся свора собак набросилась на храброго Эвальда, который защищался, как мог. Непрерывно маневрируя и стреляя, он смог добраться до своего аэродрома. Там он внезапно выровнял самолет и, преследуемый тремя «Мустангами», на малой высоте промчался мимо епископского дворца в Веспреме.

Около аэродрома он поднялся прямо под огонь немецких зениток. Его самолет получил несколько попаданий прежде, чем он на высоте 300 метров перевернул свой «Мессершмит» на спину и выпрыгнул с парашютом. В то время как «Мессершмит» упал на землю к западу от аэродрома, лейтенант Эвальд висел на своем парашюте, обстреливаемый солдатами СС. Пули свистели рядом, но судьба уберегла его жизнь, и он приземлился целым и невредимым. Позднее он приехал в подразделение СС и в жестких выражениях выразил этим людям свое «восхищение» их навыками стрельбы. Через несколько дней после Рождества мы перебазировались в Надьигманд. Русские отбросили немецкие войска на север и теперь пытались прорваться через леса Бакони. Аэродром в Надьигманде был очень маленьким, но мы быстро привыкли к тамошним условиям. В ходе своего первого вылета из Надьигманда я сбил два вражеских самолета, ЛаГГ-5 и Як.

      Наступило 4 января 1945 г. В этот замечательный день я сбил по два самолета противника в каждом из двух вылетов. Первыми два были Ил-2, а остальные — истребители. Я всегда буду помнить последнюю победу над ЛаГГ-5. Мы уже возвращались обратно в Надьигманд, когда вступили в контакт с 10 Ил-2 и 10 истребителями ЛаГГ-5. Последние действовали настолько умело, что я не мог подобраться к Ил-2. Я был измотан и решил, что на сегодня достаточно. Так что мой ведомый Прокоп и я спикировали в направлении немецкой территории. За мной последовал одиночный ЛаГГ. Я не собирался становиться мишенью для него и развернул свой самолет. Скоро завязалась восхитительная «собачья схватка».

Я очень быстро осознал, что русский был равным соперником во всех отношениях. Первоначально он упорно висел за моим ведомым, который должен был сражаться за свою жизнь. Неоднократно инструктируя его, чтобы он не прекращал маневрировать, я отвернул и затем сверху спикировал сзади русской машины. После нескольких попаданий вражеский самолет резко ушел в сторону, оставляя шлейф черного дыма. Теперь он хотел уйти от нас, но поскольку у меня была большая скорость, я еще раз попал в него. После этого вражеский самолет встал на дыбы и стал вертикально подниматься в небо. Через несколько секунд я снова был позади него и положил большой и указательный пальцы на кнопки спуска. Неожиданно я увидел, что правый борт фюзеляжа в районе кабины окрасился в красный цвет. В это же самое время я заметил, что фонарь сдвинут назад и пилот находится в правом углу кабины.

Я задержал свои пальцы и подошел поближе и увидел, что русский, вероятно, уже мертв. Нечто красное, струившееся по фюзеляжу, было кровью; она уже достигла поверхности хвостового оперения. Я был потрясен и в тот момент мог отдать все, что угодно, чтобы «отменить» эту победу. События следующего дня продемонстрировали, как я был поглощен мыслями о гибели этого вражеского летчика. Я не мог сбить ни одного самолета противника. Лишь когда русские снова сильно напугали меня, я медленно смог преодолеть этот свой комплекс. Я снова летел с Прокопом и в ходе боя потерял его из виду. Он также не отвечал на мои запросы. Вопреки своей обычной практике и всем правилам истребителей, я остался в районе боя и попробовал снова атаковать численно превосходящего врага. Конечно, атака не получилась. Когда я понял это, то спикировал от Будапешта, где проходил бой, в направлении Надьигманда на скорости приблизительно 600 км/ч. Я полагал, что никто из русских не сможет лететь так же быстро. Оказавшись над своей территорией, я почувствовал себя в еще большей безопасности. Но потом я все же заподозрил нечто и стал время от времени осматриваться вокруг. Бросив в ходе одного такого обзора взгляд назад, я был поражен, увидев приблизительно в 500 метрах позади себя слева красный нос самолета. Ага, подумал я, 5-я эскадрилья также собирается на посадку.

Коки винтов самолетов этой эскадрильи были окрашены в красный цвет. Я покачал крыльями, чтобы предотвратить любые инсинуации со стороны людей позади меня, но в тот же самый момент мой самолет получил попадания. Еще до того, как полностью ощутить боль в мизинце левой ноги, я настолько резко опустил нос самолета, что весь хлам в кабине самолета подбросило к ее верхней части. Рычаг дросселя вперед, замедленная бочка и вниз на максимальных оборотах! Я думал, что никто не сможет последовать за мной, и был прав. Я выровнялся на уровне земли и поздравил себя с хорошей реакцией. В этот момент я осмотрел все вокруг, особенно сзади, а затем уделил время осмотру повреждений, которые получил. Но смог рассмотреть лишь две пробоины в левом крыле. Однако после приземления я увидел большое количество пулевых отверстий в левом крыле и хвосте, а также одно с левой стороны капота двигателя.

Именно эта пуля разорвала мой левый ботинок и ударила в мизинец. Вероятно, я столкнулся с русским асом. В то время как самолет, который я заметил в 300 метрах позади себя, оставался в той же позиции, другой русский, должно быть, скрывался непосредственно сзади меня и подходил все ближе. Он хотел действовать наверняка и сбить меня. Да, русские, несомненно, многому научились. На следующий день была низкая облачность и вообще плохая погода. На командном пункте все пришли в большое волнение, когда узнали, что над Штульвейссенбургом собираются бомбардировщики «Бостон» для крупномасштабной атаки. Все это было превосходно, но как мы найдем русских в такую погоду?

Я вызвался на эту работу и взлетел вместе с Зеппом Прокопом. Тоскливая серость поглотила нас. Нижняя кромка облаков несколько повышалась в направлении линии фронта, так что мы смогли перемахнуть через леса Бакони. По другую сторону погода была намного лучше. Мы летели прямо к Штульвейссенбургу и появились там как раз вовремя, чтобы увидеть одиночный бомбардировщик, летевший в направлении аэродрома. Он на малой высоте пролетел над стоянкой русских истребителей, покачивая своими крыльями, что могло означать только одно: взлетайте, нам требуется истребительное прикрытие.

      И действительно, там уже работали двигатели и несколько Яков выруливали на взлет. Затем «Бостон» развернулся прямо к нам. Он снова покачал крыльями, но мы были уже выше его. Мы спикировали к аэродрому, снова пошли вверх и зашли в хвост бомбардировщику. Он опять покачивал крыльями, когда мои очереди поразили его. Не сделав ни одного выстрела, сбитый «Бостон» упал на окраине аэродрома. Русские, вероятно, в тот момент были сильно шокированы, потому что их зенитки молчали. Прокоп радостно закричал, причем настолько громко, что у меня в ушах зазвенело. Но приближались другие «Бостоны», в то время как под нами взлетали истребители. Мы поднялись вверх в облака и ждали. Волны приближавшихся самолетов летели настолько близко друг к другу, что было слишком опасно снижаться между ними. Прокоп хотел спуститься, но я не разрешил ему: «Вы что, сошли с ума, как вы собираетесь атаковать? Позвольте им пройти и ждите благоприятной возможности!»

Русские истребители уже точно были в воздухе. Пришло время атаковать. Заметив большой промежуток между двумя волнами, я скомандовал: «Теперь вперед! Но берите тех, кто летит с внешней стороны, иначе будете сбиты!» И затем мы оказались посреди, казалось, бесконечного потока бомбардировщиков. Несмотря на то что я провел на фронте долгое время в качестве летчика-истребителя, я никогда прежде не видел в воздухе так много русских. И как они оборонялись! Я выбрал один «Бостон» и обстрелял его. К сожалению, мою пушку снова заклинило — как часто это случалось в подобных ситуациях!

Машина передо мной могла выдержать множество попаданий, а я был так возбужден, что мой прицел был не лучшим. Наконец, русский впереди загорелся и вышел из боевого порядка. Немного позже он рухнул на землю, объятый пламенем. Скоро передо мной была следующая машина, и я снова начал стрелять. Мой огонь также возымел эффект. К сожалению, я не мог видеть, что с бомбардировщиком произошло далее, поскольку одного взгляда назад было достаточно, чтобы заметить несколько вражеских истребителей. Они отчаянно стреляли. Можно было сделать только одну вещь — уйти в облака. «Прокоп, — скомандовал я, — уходите вверх, мы атакованы!» Мой ведомый, казалось, ничего не слышал. «Парень, ты обязан уйти вверх!» Наконец, он понял это, и мы вовремя достигли безопасных облаков. «Мы полетим на восток, — сообщил я ему. — Русские не будут искать нас там. Через несколько минут мы снова снизимся!» Прокоп занял позицию очень близко от меня справа. Затем мы развернулись и направились назад к Штульвейссенбургу. Вокруг никого не было видно. Небо, казалось, было пустым, но внизу мы увидели три сбитых самолета, которые все еще горели. Два из них сбил я, третьего, должно быть, Прокоп.

После этого мы полетели домой, где нас ждал восторженный прием. Густав Болинский, старший унтер-офицер 6-й эскадрильи, заколол свинью. Это было празднование, которое мы потом еще долго вспоминали. В то время на нашу долю выпал еще один так называемый «сумасшедший вылет». Несмотря на плохую погоду с видимостью не более 300 метров, штаб авиакорпуса приказал нам вылететь на прикрытие. Мы должны были сопроводить Не-111 к Будапешту. В штабе нас уверили, что погода в районе цели прекрасная. Но какой толк был от того, что она была там хороша, если мы не смогли бы найти дорогу обратно на аэродром или врезались в горы, снижаясь через облака. Наши возражения игнорировались. По крайней мере, должно было взлететь одно звено. Так что мы отправились: Эвальд, я и два наших ведомых.

      Мой самолет, казалось, имел другое мнение относительно этого вылета. Серьезные проблемы с зажиганием заставили двигатель хрипеть и заикаться, так что я сразу решил передать командование Эвальду и снова приземлился. Он нашел Не-111 и благополучно вернулся с ними обратно; никакого контакта с врагом не было. Но, как мы и боялись, он не смог найти аэродром. Он летел вместе с бомбардировщиками до тех пор, пока его топливо почти не закончилось. Затем все три «Мессершмита» приземлились далеко на севере, с другой стороны Дуная. Эвальд посадил самолет на лугу. Оба ведомых совершили посадки «на живот», и им повезло, что тяжелые повреждения получили только их самолеты.

      В то время я познакомился с новым Яком. Этот самый последний русский истребитель несколько превосходил нас в скорости и маневренности, его вооружение было равно нашему, и только в пикировании наши машины имели превосходство. Первая встреча с новым Яком едва не закончилась трагически: Прокоп и я были глубоко в нашем тылу и не подозревали ничего плохого. Находясь в воздухе, я никогда не летал прямо и горизонтально.

 Я непрерывно менял не только направление, но также и высоту. В результате многие ведомые не любили летать со мной. Но благодаря этому постоянному перемещению враг не мог подкрасться ко мне незамеченным. Прокоп лучше всех ведомых подходил для подобных полетов. Я заметил приближающийся одиночный Як. У нас было мало топлива, и мы не хотели ввязываться в бой. Русский, оказалось, имел другое намерение. Хотя мы летели на максимальной скорости, он становился все ближе и в конечном итоге вынудил нас начать разворот.
Записан

Elias Slater

  • Гость

     Мы ушли от первой атаки, лишь резко отвернув в сторону. Русский пилот ушел вверх, а затем снова спикировал позади Прокопа. Первоначально я сделал вираж и попробовал зайти врагу в хвост, но это оказалось невозможно. К этому моменту мы маневрировали на максимальных оборотах на уровне земли. Русский не торопился и неоднократно выполнял левый разворот с набором высоты, снова снижался, давал упреждение и стрелял. Когда он начал стрелять, я стал корректировать действия Прокопа, который слушал мои команды и немедленно выполнял все то, что я говорил. Ведомый получил несколько попаданий, но он точно следовал моим инструкциям и не дал сбить себя. Я решил, что с меня хватит. «Продолжайте маневрировать, — скомандовал я Прокопу, — и настолько энергично, насколько можете! Я собираюсь подняться выше русского и спикировать сверху, чтобы помочь вам!» Самолет Прокопа получил еще несколько попаданий в хвост. Если бы я не был настолько взбешен, то мог бы восторгаться тем, как русский неоднократно уходил вверх, снижался на вираже и стрелял, лишь когда делал необходимое упреждение.

Прокоп не скулил и не взывал о помощи, а сражался за свою жизнь. Затем я занял позицию наверху для пикирования. «Прокоп, выравнивай!» Русская машина выровнялась почти одновременно, и я открыл огонь за долю секунды до вражеского пилота. Моя очередь попала в него перед тем, как он успел начать стрелять, заставив его отвернуть и начать разворот. Я хорошо поразил его, но, однако, он добился еще нескольких попаданий в Прокопа. Теперь я находился позади русского, который плавно скользил передо мной из стороны в сторону, но все, что я мог сделать, так это лишь распылять пули вместо того, чтобы точно прицелиться. Несмотря на тянущийся за ним черный дым, он отрывался и дистанция между нами увеличивалась.

Я все еще мог догнать его, но наше топливо заканчивалось. У меня не было никакого другого выбора, кроме как отвернуть. Не буду отрицать, что этот новый русский тип самолета произвел на меня впечатление. Новый Як показался мне гораздо более опасным, чем «Мустанг». Прокоп, которого я немедленно отослал домой, уже был на земле, когда я вернулся. «Герр гауптман, теперь мы, — приветствовал он меня, — должны будем отплатить за это!» Ждать такой возможности нам пришлось недолго. Оказалось, что теперь эти новые Яки, имеющие обозначение Як-3, действовали над плацдармом на Гроне. Было хорошо, что мы встретились с одним из них ранее. Большинство наших товарищей не хотели верить нашим рассказам и получили впоследствии горькие уроки. Многие были сбиты, а другие спасли свою жизнь лишь благодаря летному опыту. Вместе с Прокопом я попробовал над Троном следующую тактику. Мы летели очень высоко, если возможно, то у самой нижней кромки облаков, позволяя Якам летать в одиночестве, и ждали, пока они не начнут возвращаться. Когда они начинали двигаться в восточном направлении, я пикировал сверху, выравнивался ниже их и подходил сзади к замыкающему. В большинстве случаев русский не замечал того, что происходило, пока для него не наступало время воспользоваться своим парашютом. Остальные вражеские самолеты пытались зайти нам в хвост, но мы всегда имели достаточно скорости, чтобы уйти от них с набором высоты. Я никогда не мог подумать о подобном трюке в начале своей карьеры. Тогда я бы спикировал в середину кружившейся толпы, получил бы множество попаданий — к великому ужасу механиков — и должен был бы повернуть домой, так и не сбив ни одного вражеского самолета. Теперь же, имея 175 побед, я стал «тактиком» и почти в каждом вылете одерживал победу, сам не получая попаданий.

      Эвальд и я очень хорошо летали вместе. Он несколько раз спасал мою жизнь. В других случаях я оказывал ему ответную любезность, выручая его из неприятностей. Однажды мы вместе вылетели в составе звена к плацдарму на Гроне. На сей раз там были ЛаГГ-5, патрулировавшие со стороны русской территории. Мы делали то же самое на своей стороне. Это была славная игра. Скоро я придумал план. Сначала мы улетели на запад. Эвальд и его ведомый исчезли в облаках, а мой ведомый и я остались приблизительно в километре ниже неприятельских самолетов. Затем я спокойно пролетел прямо под ними, делая вид, что ни о чем не подозреваю. Они не могли упустить такого случая. Я передал Эвальду: «Они появятся в любую минуту!» Тогда русские сделали свой ход. Все ЛаГГи спикировали на нас с задней полусферы, но прямо позади них была пара Эвальда. Я, естественно, летел «на всех парах» и вместе с ведомым выполнил крутой левый разворот в их направлении так, чтобы русские пронеслись приблизительно в 300 метрах в стороне и ниже меня. Один даже открыл огонь, но его пули попали лишь в воздух. Эвальд сел на хвост замыкающему из них и открыл огонь.

По всей длине вражеского самолета прошли вспышки попаданий, затем он спикировал дальше и выровнялся позади следующего русского истребителя. Потом русские ушли вверх в облака, и их больше не было видно. Я продолжал наблюдать, потому что надеялся на то, что они все же где-нибудь выскочат. Внезапно прямо перед моим носом появился одиночный ЛаГГ-5. Он продолжал набор высоты, а затем начал разворот. Я был уже позади него и собирался открыть огонь, когда услышал по радио голос: «Ну, хватит, Гельмут, вы же не собираетесь показывать свои навыки стрельбы на беспилотном самолете? В нем нет никого, пилот от испуга выскочил в ходе моей атаки!» Естественно, я немедленно оставил эту машину в покое, тем более что увидел парашют, раскрывшийся далеко внизу. ЛаГГ теперь летел немного выше меня, и я мог убедиться, что Эвальд не обманывал. Пилота в кабине не было. Самолет снова сам собой выровнялся и сделал еще два правильных правых разворота прежде, чем упал на землю и взорвался.

Это была замечательная картина, которую видел каждый, кто летал на истребителе. Нужно быть точным и сказать, что тактика «своевременных» прыжков с парашютом принадлежала не только русским. Я убежден, что много пилотов пользовались ею до этого русского, а также и после него. Тем временем меня представили к награждению дубовыми листьями к Рыцарскому кресту, а приблизительно три месяца спустя сообщили, что теперь для награждения ими требовалось 165 побед. Возможно, господа наверху думали, что Липферт вышел в отставку и потому никогда не получит дубовых листьев. Но к тому времени, когда я получил эту информацию, на моем счету уже было 177 побед.

      Позднее, после нового перебазирования в Веспрем, я был вынужден покинуть II./JG52 и всех моих товарищей, потому что в качестве командира группы возглавил I/JG53. Со мной отправились обер-лейтенант Хандшуг, ставший моим адъютантом, и обер-фенрих Прокоп, который продолжал оставаться моим ведомым. Мое начало в новой группе было не лучшим, я пережил очень трудное время адаптации. Лучше всего я ладил с молодыми пилотами, которые только что прибыли на фронт. Они были теми, с кем я общался больше всего, и потому летал исключительно с ними. Среди тех пилотов, которые сопровождали меня в ходе боевых вылетов, был обер-фенрих Зоммавилла, который показал себя истинным другом и товарищем по оружию. Но все это было еще в будущем, поскольку пока я все еще был в II./JG52.

      В то время мы главным образом летали в район восточнее озера Балатон, где русские истребители на высоте 3500 метров патрулировали над своими передовыми бронетанковыми частями. Мы всегда подходили на 5000 метрах и видели, как восемь машин барражировали ниже нас. В таких случаях я давал своим пилотам точные инструкции и объяснял им, как выбрать один из самолетов, не подвергая себя опасности и не рискуя получить попадания. Первым делом я сначала наблюдал за ними, чтобы определить, в какой точке русские разворачиваются. Эти машины почти всегда патрулировали над точно определенным районом и должны были лететь по одному и тому же маршруту с фиксированными точками разворотов. Я держался незамеченным выше их, пока они не начинали поворот.

Когда ведущий входил в левый разворот, все остальные были полностью заняты тем, чтобы сохранить свои позиции и не столкнуться друг с другом. Это был наиболее благоприятный момент. Когда первая машина начинала свой разворот, я уже пикировал, и прежде, чем последний русский приводил свой «ящик» в надлежащую позицию, оказывался позади и открывал огонь с дистанции прямого выстрела.

Я так хорошо натренировался в этом, что мог сбить врага, даже если мою пушку заклинивало и у меня оставалось лишь два пулемета. Когда 30-мм пушка стреляла, то вражеский самолет разлетался на части. Если работали только пулеметы, то самолет обычно сразу же загорался, часто позволяя пилоту выпрыгнуть с парашютом. Но нередко русские замечали, что что-то не так. В этом случае они переворачивались на спину и выполняли полупетлю с разворотом. Только тот, которого я выбирал, продолжал лететь прямо вперед и имел минимальные шансы на спасение. Естественно, мои пилоты пытались подражать моей тактике, но они почти всегда открывали огонь слишком рано. Новый период начался с серии неудач.

Мое оружие неоднократно отказывало. Был непрерывный ряд отказов двигателя, а потом у меня начались проблемы с животом. Вероятно, я слишком долго летал без отдыха. Самое большее, что я мог употребить, — это кусок сухаря, огурец или шнапс. Именно тогда II./JG52 переживала серьезную нехватку офицеров.

 Остались лишь Захсенберг и я. Более молодые офицеры почти все были сбиты, а другие снова угодили в «ремонтные мастерские». Однако майор Баркхорн не мог не заметить, что я нахожусь в плачевном состоянии. И он на десять дней послал меня в медицинский центр летного состава в Вене. За эти десять дней я практически восстановил свою форму. По крайней мере, я смог оставаться на фронте до самого конца войны.
Записан

Elias Slater

  • Гость

История конца войны рассказанная Гельмутом Липфертом

      Начиная с 15 февраля 1945 г., дня, когда я принял командование над I./JG53, почти все шло не так, как надо. Обычно добродетельный Хандшуг ожидал моего возвращения из вылета, чтобы взять все на себя и дать мне успокоиться, потому что мое оружие снова и снова отказывало, и никто не мог объяснить почему.

      Затем мы получили приказ перебазироваться в Пьештяни, на реке Ваг в Словакии. Казалось, это сняло проклятие. В первый же день наших вылетов из Пьештяни состоялся большой воздушный бой, и я сбил ЛаГГ и Як. В ходе своего четвертого вылета я одержал 182-ю победу. Несколько раз мы должны были вылетать на сопровождение группы непосредственной поддержки войск на поле боя, также действовавшей из Пьештяни.

В ходе этих вылетов я сделал интересное открытие, что пилоты-штурмовики на своих FW-190 на малой высоте были более быстрыми, чем мы. На пути домой я покачал крыльями одному из «Фокке-Вульфов» и знаками показал его пилоту, что хотел бы посоревноваться с ним в скорости. Мы стартовали на одинаковой скорости, затем одновременно двинули вперед рычаги дросселей, и этот «сто девяностый» медленно, но верно вырвался вперед. Мой, самолет не мог лететь с такой высокой скоростью, хотя считался неплохим.

И оставил меня позади не какой-нибудь истребитель, а самолет непосредственной поддержки, который, как предполагалось, мы, «более скоростные» истребители, должны были прикрывать. Эта птица превосходила нас не только в скорости горизонтального полета. Ее главной силой была огромная огневая мощь и скорость пикирования. Я обсудил этот свой опыт с командиром группы непосредственной поддержки, гауптманом Мрквой, и он в дальнейшем обходился без нашего истребительного сопровождения.

Сбитые самолеты Гельмутом Липфертом

      После этого мы летали на «свободную охоту» в район Альтзоля. Полеты и навигация над горами, когда нижняя кромка облаков находилась на малой высоте, были нелегкими. Мы всегда находили город Альтзоль, но обратный полет был очень труден. Мы еще раз вылетели к Альтзолю, который переживал непрерывные бомбежки.

Пехота сообщила нам, что в последних налетах участвовали немецкие самолеты, которыми мы снабдили румын: Ju-88, He-111 и Bf-109. Я перехватил один такой налет 24 февраля приблизительно в 14.00. Вражеские самолеты летели немного ниже облаков и еще не достигли своей цели, когда я приблизился к ним снизу со своим звеном. Каждый из нас стрелял, как мог. Меня снова мучили неудачи, функционировал лишь один из пулеметов. Я смог вывести из строя одного из задних бортстрелков и добиться нескольких попаданий в левый двигатель самолета, но затем дымившаяся машина исчезла в облаках. Сбоку ко мне приблизились два «Мессершмита», и их пушки заработали, так что я тоже поднялся вверх в облака. Перед входом в облака я увидел на них румынские опознавательные знаки.

Возможно, их пилоты были из тех румын, которых я обучал в Тирасполе. Уникальная ситуация! Я захотел посмотреть, чему они научились. Выйдя из облаков, я снизился к самой земле. Справа и выше увидел две машины и приблизился к ним сзади снизу. Однако они уже заметили меня и развернулись ко мне прежде, чем я вышел на дистанцию огня. На своей скорости я, продолжая набор высоты, промчался мимо них и еще раз увидел их румынские знаки. Когда мы начали маневрировать, то я с облегчением понял, что эти двое определенно не могли быть в Тирасполе, поскольку они производили впечатление очень неопытных.

Казалось, вражеские пилоты боялись летать на своих самолетах на предельных режимах и потому выполняли лишь довольно пологие развороты. Их самолеты также выглядели более медленными, поскольку я смог зайти к ним сзади на первом же вираже. После первых выстрелов в замыкающего румына он немедленно попытался спикировать в направлении вражеских позиций. Но я сидел у него на хвосте, стреляя из своего единственного пулемета. Он не выполнял никаких маневров уклонения от огня, ища вместо этого спасения в бегстве. Я был на малой высоте над территорией противника без ведомого, но не хотел позволить этой машине уйти так легко. Другой румын отделился от своего компаньона, но не спешил к нему на помощь. Внимательно следя за окружающим пространством, особенно за тем, что было у меня сзади, я продолжал стрелять в «Мессершмит», летящий передо мной.

Он уже сильно дымился, а затем внезапно врезался в холм. Никакого пламени не было. Я немного сожалел о результатах этого боя, потому что настоящая «собачья схватка» с Bf-109, на котором летал пилот равной квалификации, могла бы стать чем-то особенным. К тому же не было никаких свидетелей. Я развернулся и неторопливо полетел в направлении Альтзоля. Город, который обычно было легко найти, я обнаружил лишь случайно. Я сделал над ним несколько кругов, в ходе которых заметил, что мой компас не работает. Без солнца я мог бы полететь в ошибочном направлении. Но с его помощью я смог сориентироваться и полетел домой. Затем я немедленно отослал свою машину в ремонтные мастерские.

Погода снова стала очень плохой. Два дня спустя раздувшийся от дождей Ваг вышел из берегов, и мы были вынуждены спешно эвакуировать аэродром. В 16.06 я взлетел вместе с обер-фенрихом Элле. Мы не имели друг с другом радиосвязи. Через несколько минут после взлета я случайно посмотрел на компас и понял, что он все еще не работает должным образом. Солнце было скрыто, и что я теперь должен был делать? Строго говоря, мы, как предполагалось, должны были лететь в Рааб. В какой-то точке ведомый и я достигли Дуная, но город найти не смогли. После отчаянных поисков мы, наконец, достигли аэродрома Вена-Асперн. Вернувшись в Веспрем, я узнал, что там нас уже почти включили в список потерь. Они связались со всеми соседними подразделениями, но никто не смог ничего вспомнить о двух разбившихся «Мессершмитах».

В Веспреме я призвал на помощь нескольких механиков из II./JG52, и они привели мое оружие и компас в рабочее состояние. В последующие дни I./JG53 одержала семь побед, шесть из которых были на моем счету. Последних двух я добился в ходе вылета над сектором действий 1-й танковой дивизии.
      Затем был роковой бой: последний вылет моего преданного и храброго Прокопа!
      19 марта 1945 г. мы взлетели в 8.58 и едва оказались над линией фронта, как немедленно вступили в контакт приблизительно с 10 Ил-2 и несколькими Яками. Когда мы начали пикировать на Ил-2, Прокоп сообщил о двух русских сзади и выше нас. Я прервал свою атаку на штурмовики и развернулся к нападавшим. Имея достаточную скорость, мы смогли подняться выше их. Началась «собачья схватка», но нам не удавалось выйти в позицию для открытия огня. После нескольких кругов я заметил большое число Яков, приближавшихся под нижней кромкой облаков. Два из них отделились от остальных и спикировали к нам.

Они еще были слишком далеко, чтобы стрелять. Даже оказавшись позади нас, они не могли причинить нам никакого вреда, поскольку мы очень энергично маневрировали. В 200 метрах передо мной были два Яка, позади меня — Прокоп, а в 200 метрах позади него — два других Яка, которые медленно приближались на крутом левом вираже. Тем не менее пока никто не мог ничего сделать. «Прокоп, держитесь ближе, ситуация становится опасной!» В тот же самый момент случилось то, чего я боялся. Остальные Яки пошли вниз на помощь своим товарищам. «Прокоп, уходим вверх!» — прокричал я, поскольку это казалось единственно верным решением. Я круто пошел вверх, пока мой самолет почти что не остановился, затем вдавил левую педаль руля направления и резко двинул ручку управления влево. Машина перевернулась, и я перешел в вертикальное пикирование, выполнив замедленную бочку, когда пролетал прямо через середину Яков. Во время этого маневра я заметил, что Прокопа больше не было сзади меня.

Я увидел его на вираже с четырьмя Яками. Я снова закричал: «Уходи вверх, уходи вверх!» Но Прокоп продолжал вираж. Трое из Яков, казалось, думали, что я получил попадания и был подбит. В то время как другие отвернули, эти трое последовали за мной и попытались причинить мне еще большие повреждения. Бой проходил, вероятно, на высоте 2500 метров. На 1000 метрах я летел настолько быстро, что русские не рискнули оставаться дальше со мной. Я осторожно вышел из пикирования — моя скорость была более 700 км/ч — и оказался над самой землей. Когда я выровнялся, то понял, что направляюсь на восток и углубляюсь во вражескую территорию.

Пока множество русских продолжали кружиться выше меня, я на максимальной скорости развернулся на запад, продолжая держаться ближе к земле. Я сделал это, с одной стороны, для того, чтобы не дать русским зениткам времени хорошо прицелиться, а с другой, для того, чтобы быть настолько невидимым для вражеских истребителей, насколько это было возможно, оставаясь в плотном тумане у земли. Я имел все основания поступать так, потому что, спасаясь бегством на восток, натолкнулся на вражескую противотанковую пушку, чей расчет, должно быть, видел мой бой с русскими истребителями. Я заметил вспышку, почувствовал сильный удар и увидел в своем левом крыле дыру размером приблизительно 30 на 30 сантиметров. С таким увечьем я совсем не хотел подниматься туда, где были русские истребители. Недалеко от немецких позиций я увидел самолет, снижавшийся по моему правому борту.

Он разбился всего в 300 метрах от меня. Это был «сто девятый». В тот же самый момент я увидел парашют. Прокоп! Выше меня все еще было несколько русских. Я должен был исчезнуть, тихо и крадучись, если не хотел сам быть сбитым. Я был вынужден оставить своего верного товарища русским. Я ругал сам себя за то, что не вышел из боя раньше, но какой от этого теперь был толк? Прокоп прошел тяжелой дорогой плена и вернулся в Мюнхен лишь в 1949 г.

      Иногда кажется, что одно событие проистекает из другого. Едва ты получаешь один удар, как можно вынести другой? Эвальд был первым, кто попал в тиски «Мустангов» в ходе вылетов из Веспрема. Теперь снова была моя очередь. Я только что взлетел со звеном, когда с наземного пункта управления сообщили о большом количестве «Мустангов». Естественно, я был начеку. Скоро прямо над собой я увидел одиночный самолет, летевший под облаками, в котором сразу же признал «Мустанг». Поскольку у меня был большой запас скорости, я попробовал подняться вслед за ним, но, к сожалению, смог обстрелять его лишь с большой дистанции, потому что он ускользнул в облака. Собрав свое звено, я остался над Веспремом на высоте 2000 метров. Затем наземный пункт управления снова вызвал меня. «Мустанги» поблизости от аэродрома. Шесть-один — назад к «садовому забору»!» Еще до того, как мой четвертый номер занял свою позицию, на его хвосте внезапно возник «Мустанг». Я закричал ему, но было уже поздно.

Обер-фенрих Элле, имевший позывной шесть-четыре, не пытался отвернуть, а вместо этого попробовал, пикируя, достичь аэродрома и пролетел над другими двумя самолетами, преследуемый «Мустангом». Американский истребитель хладнокровно сидел на хвосте у четвертого члена моего звена. Сначала вражеский пилот лишь распылял свои пули, но он приближался и к тому моменту, когда они достигли периметра аэродрома, был уже в хорошей позиции, чтобы попасть в Элле. Однако к этому времени я был прямо позади «Мустанга».

Но едва я собрался открыть огонь, как зенитная артиллерия воздвигла стену огня между мной и вражеским самолетом. Поскольку я предположил, что стреляли именно в меня, то на высоте 300 метров перевернул свой самолет на спину и слегка набрал высоту. Такое положение позволило зенитчикам опознать во мне свой самолет, — вероятно, брюхо машины было покрыто грязью, — и в то же самое время позволило мне продолжать следить за «Мустангом». Зенитная артиллерия немедленно прекратила огонь. Но прежде, чем я успел вмешаться, «Мустанг» сбил мой четвертый номер и горящий «сто девятый» упал. Затем вражеский пилот выполнил крутой правый разворот, что дало мне шанс достать его.

Я немедленно сел ему на хвост. Я нажал на обе спусковые кнопки, но начал стрелять лишь один пулемет. Американец попытался уйти от огня, но его попытки были настолько неубедительными, что я не мог промахнуться. «Мустанг» уже дымился, когда замолк и этот единственный пулемет. Заклинило! Я услышал по радио голос обер-фенриха Эссера: «Герр гауптман, разрешите мне попытаться, я позади вас!» Я ушел вверх, а Эссер приблизился и открыл огонь. Мгновение спустя я услышал возглас «Abschuss!» и увидел, как горящий «Мустанг», падая с высоты 600метров, врезался в лес. Его пилот успел выпрыгнуть с парашютом незадолго до того, как самолет упал на землю.

      Меня продолжали мучить проблемы с вооружением. Моя летная книжка содержит многочисленные записи типа «воздушный бой с Ил-2 и ЛаГГ-5, один ЛаГГ поврежден». То же самое произошло и 17 марта, когда первоначально у меня заработал лишь один пулемет. Мое звено столкнулось над северной оконечностью озера Балатон с большим количеством не имевших прикрытия Ил-2. Я стрелял в один бомбардировщик за другим, но ни одного из них не сбил. Когда мое единственное оружие израсходовало все боеприпасы, я набрал высоту, чтобы руководить атаками других пилотов.

Одновременно я следил, чтобы никто не приблизился к моему «выводку». Однако мои парни стреляли ужасно. Я видел много Ил-2, которые рыскали из стороны в сторону, оставляя дымный шлейф, или летели с висящей вниз одной стойкой шасси, но ни один из них не делал нам одолжения и не падал. Мои три компаньона, конечно, считали, что их надули. Я был разъярен, но больше всего своей неудачей. «Я к западу от вас, Hanni 1500, подходите!» Ил-2 улетели, и мои товарищи медленно поднимались ко мне. Во главе был мой ведомый, лейтенант Мюллер. Он почти достиг меня, когда непосредственно над собой я внезапно увидел самолет. Он развернулся впереди меня и медленно пошел вверх. ЛаГГ-5, вероятно, был в 500 метрах выше меня. Убедившись в том, что русский был один, я начал осторожно подниматься к нему.

 Русский, казалось, что-то искал, поскольку он скоро начал крениться то влево, то вправо. Я был уже приблизительно в 10 метрах позади и в одном метре ниже его, но он не видел меня. Я решил подойти вплотную и срезать его хвост, но меня начало болтать, когда я попал в его воздушный поток. Наверняка он бы рухнул в Балатон, но было весьма вероятно, что и я последовал бы за ним, а в этом никакой надобности не было. Я еще раз перезарядил свое оружие и встряхнул Me, моля, чтобы моя пушка, по крайней мере, смогла сделать единственный выстрел. Тем временем русский продолжал лететь в нескольких метрах выше меня, плавно скользя из стороны в сторону. Возможно, он был не в своем уме! Он был уже почти над северной оконечностью Балатона, так что я рискнул предпринять последнюю попытку.
« Последнее редактирование: 11 Август 2012, 16:54:10 от Elias Slater »
Записан

Elias Slater

  • Гость

Пушка сделала два выстрела, и это было все, что требовалось. ЛаГГ-5 взорвался, и его фюзеляж разлетелся на части. Тем не менее вражеский пилот смог выпрыгнуть с парашютом. Я кружился вокруг него на расстоянии, пока он не опустился на воду. Очевидно, неудача настолько вывела его из себя, что он выбрал неправильное направление и поплыл к немецкому берегу, где его уже поджидали. Какую пользу я принес бы своим русским противникам, если бы 20 марта разбился во время бреющего полета над аэродромом! Естественно, в этом был виноват алкоголь. В тот день я принимал военного корреспондента.

К этому времени я имел 189 побед и дубовые листья, но никто никогда еще не написал обо мне ни строчки и не сказал ни слова. Я никогда не был оратором, но этот человек из службы пропаганды так долго умолял и давил на меня, что после двух бутылок вина я, наконец, согласился. Как только оно начало действовать, я смог говорить в течение более десяти минут. В заключение предполагалось, что я сяду в свой самолет, хотя был уже под хмельком, и отправлюсь за своей 190-й победой. Ну что ж, прекрасно! Я взлетел со звеном. Поскольку туман сокращал видимость сверху, я остался на малой высоте и полетел к линии фронта около Варпалоты, где, по сообщениям наземного пункта управления, наблюдалась вражеская активность. Недалеко от Варпалоты я увидел мощный зенитный огонь. Игнорируя свою позицию и истребители сопровождения, я пролетел прямо под группой Ил-2 и, поднявшись, сел на хвост последней машине. После моих попаданий он вышел из боевого порядка своей группы, не сделав ни одного ответного выстрела, перешел в пологое пикирование и врезался в землю.

Тем временем другой Ил-2 повернул влево и теперь пытался спастись бегством, поскольку истребители эскорта все еще мирно грелись на солнце на высоте 3000 метров. Обойдя их, я снова приблизился к штурмовикам. Когда я это делал, одиночный самолет появился справа и прошел прямо передо мной. Я незначительно скорректировал курс, сделал небольшое упреждение и открыл огонь из всего оружия. Ил-2 влетел точно в мои очереди и взорвался. К этому моменту я привлек внимание эскорта. Оглянувшись назад, я увидел, что несколько истребителей снижаются в моем направлении. Я развернулся к ним и по спирали пошел вверх, попав в ходе этого под огонь нескольких русских истребителей. Однако все они промахнулись, поскольку я постоянно маневрировал. Я осмотрелся вокруг, ища свое звено, и понял, что ни одного из моих пилотов поблизости не было. Вместо них я увидел новую приближавшуюся волну Ил-2.

Не находись я под влиянием алкоголя, никогда не рискнул бы начать в такой ситуации новую атаку. Но в тогдашнем своем состоянии я не испытывал никаких опасений, так что снова спикировал сквозь вражеские истребители. На этом заходе я обстрелял один Ил-2 из лидировавшей тройки. Несмотря на то что позади меня все время были истребители противника и трассеры их очередей мелькали мимо моей кабины, я тем не менее открыл створки радиатора и уменьшил скорость. Нажимая то на левую, то на правую педаль руля направления, я затруднял своим преследователям прицеливание, в то время как сам не мог промахнуться в Ил-2 передо мной. К тому моменту, когда я приблизился к нему на несколько метров, его крылья и фюзеляж уже горели. Поэтому я бросил Ил-2 и начал спасать свою шкуру от преследовавших истребителей. Я преднамеренно снизился до уровня земли, поскольку выше у меня не было шансов.

Там находилась целая вражеская армада. Тем или иным образом, но я смог оторваться от русских истребителей, пролетев через огонь немецкой зенитной артиллерии и падающие с Ил-2 бомбы, но еще находился в опасности. Во время возвращения на аэродром я получил новый знак судьбы. С высоты 500 метров я начал снижаться к командному пункту, обозначая три своих победы покачиваниями крыльев. Затем по какой-то необъяснимой причине я сначала пошел вверх, затем убрал газ, сделал пологий разворот и спикировал в обратную сторону от командного пункта. В ходе этого самолет набрал очень немного скорости. На высоте приблизительно 100 метров я взял ручку управления на себя, чтобы выровнять самолет. «Мессершмит» отреагировал, но настолько вяло, что было заметно, как он проседает. К счастью, на высоте верхушек деревьев он выровнялся. Никогда прежде я не рисковал своей жизнью так безрассудно. Затем у меня тряслись колени и во рту был странный вкус.

Приземление прошло относительно нормально, но я весь день приходил в себя. Я одержал еще одну победу в ходе вылетов из Веспрема. Затем настало время снова перебазироваться. На сей раз мы на несколько дней разместились в Папе. В течение нашего пребывания там не произошло ничего необычного. Однажды наше расположение посетил генерал Дейхман, как раз в тот момент, когда русские начали очередную штурмовку. Генерал едва пережил этот налет. Он упал в заполненную водой траншею и, вероятно, не смог бы выбраться назад на сухую землю, не приди я к нему на помощь. Русские не давали нам отдыха даже ночью, хотя мы размещались в нескольких километрах от аэродрома. Через три дня после нашего прибытия поблизости появились русские танки. Хотя мы сразу же сообщили об этом обстоятельстве в штаб авиакорпуса, там, как всегда, не торопились. Приказ о перелете на другой аэродром мы получили, лишь когда уже приближался вечер. Мы, пилоты, были явно раздражены этим, потому что было чертовски неудобно перелетать на новый и незнакомый аэродром вечером.

      Снова при отлете возникла неразбериха. Каждый хотел взлететь первым, чтобы достичь нового аэродрома прежде, чем стемнеет. Четыре самолета столкнулись на взлете. Поднявшись в воздух, я, как мог, проложил курс. Когда же я долетел до нового аэродрома, воздух вокруг кишел «Мессершмитами». На летном поле было три потерпевших аварии самолета, причем именно в наиболее подходящей для приземления части аэродрома. Когда я в первый раз вышел на посадочную прямую, то какой-то «сто девятый» так резко снизился прямо передо мной, что я своим винтом едва не срезал ему хвост. У меня не оставалось никакого выбора, как уйти вверх на второй круг. Я был взбешен. Мой второй заход также не завершился приземлением. На сей раз другой «сто девятый» приблизился ко мне сбоку, вынудив меня зайти на посадку с превышением.

      Тем временем становилось все темнее, и я был настроен приземлиться хоть где-нибудь. Я промчался к дальней правой окраине аэродрома и гладко сел. После касания земли я прокатился 100 метров, а потом заметил, что хвост моего Me медленно поднимается. Я передвинул рычаг дросселя назад и потянул ручку управления на себя, но это не дало никакого эффекта. Тогда я быстро выключил зажигание и затянул свои привязные ремни. Затем произошла ожидаемая авария, и я повис вниз головой в своем «ящике». Поскольку я перевернулся поблизости от стоянки, то технический персонал быстро появился на месте аварии и приподнял Me. На этот раз я подождал, пока не откроют фонарь, лишь затем расстегнул привязные ремни и был пойман несколькими механиками. Несколько пилотов уже собрались на командном пункте.

Мы наблюдали за приземлявшимися самолетами и обсуждали аварии — их было семь. Захсенберг и Эвальд согласились, что мой кувырок был самой симпатичной аварией на аэродроме. Можно было четко видеть, как самолет приземлился. Следы, оставленные колесами, тянулись прямо до той точки, не изменяя направления, где машина скапотировала и перевернулась на спину. В то время как II./JG52 на следующий день перебазировалась в Парндорф, около Вены, I/JG53 и я снова отправились в Пьештяни. Там нас радостно приветствовал пожилой обер-лейтенант Кённеке. В тот период нам нанесло визит еще одно высокопоставленное лицо. Генерал-оберст Десслох захотел проинспектировать I./JG53. К несчастью, я смог сообщить ему лишь то, что не вижу большого смысла в дальнейшем боевом использовании своей группы, и попросил, чтобы он расформировал ее. Это произошло спустя некоторое время, и я был вынужден осознать, что война проиграна.

Сбитые самолеты Гельмутом Липфертом

      Вылетая из Нови-Двора, куда мы тем временем перебазировались, я одержал еще две победы, доведя общее число моих побед до 199. Но тогда я просто не мог не одержать свою 200-ю победу. 2 апреля я вместе с унтер-офицером Нойманом в 9.05 взлетел, чтобы выполнить свой 680-й боевой вылет. Это был вылет на «свободную охоту». В воздухе ничего не происходило. С наземного пункта управления не поступало никаких сообщений о вражеских самолетах. Мы пролетели до устья Моравы, а оттуда повернули в направлении Прессбурга (Братиславы), устойчиво набирая высоту. Затем Нойман доложил о большом количестве разрывов зенитных снарядов впереди на большой высоте. Мы прибавили оборотов и круто поднялись вверх, практически вися на наших пропеллерах. На 4000 метрах я заметил одиночный самолет, летевший на запад на высоте 7000 метров. Это, должно быть, был вражеский разведывательный самолет.

«Теперь я получу свою 200-ю победу!» — подумал я. К сожалению, от волнения я неправильно рассчитал подход и оказался в 300 метрах непосредственно ниже русского. Должно быть, в этот момент он заметил меня. Когда я попытался отвернуть в сторону и набрать высоту, он начал разворачиваться вместе со мной. Несмотря на все мои усилия, он держал меня прямо под собой. Я был в отчаянии и не мог ничего придумать. Нойман же, однако, подтягивался все ближе к русскому Пе-2. Затем унтер-офицер оказался позади вражеской машины. Я вызвал его: «Нойман, это мог быть мой 200-й, но атакуй и сбей его!» Атака Ноймана не причинила никаких повреждений русскому, но вынудила его развернуться.

Таким образом, я получил свободу для набора высоты. Тем временем мой ведомый начал вторую атаку. Его скорость была слишком большой, но он смог добиться нескольких попаданий. Наконец, настала моя очередь. Вражеский разведчик, защищаясь, использовал все трюки, затрудняя точную стрельбу. Но когда я на дальности прямого выстрела ушел вверх, то пулемет заднего бортстрелка торчал вверх, а левый двигатель горел. Затем снова атаковал Нойман и добавил русскому еще. В ходе его атаки я услышал, как он закричал: «Будь все проклято! Я ничего больше не вижу, мое ветровое стекло полностью залито маслом!»

      «Русский перед вами, я прикончу его», — передал я ему. На сей раз я приближался внимательно и не открывал огонь до тех пор, пока промахнуться стало невозможно. Нескольких выстрелов было достаточно, чтобы заставить машину передо мной разлететься на части. Среди горящих обломков я заметил три парашюта. Купола двух из них раскрылись, но один сразу же вспыхнул и сгорел. Третий парашют, крутясь, быстро опускался в направлении Прессбурга. Тем временем Нойман и я разделились. Когда я появился над нашим аэродромом, то увидел, что он уже катится по земле. Я приземлился и тоже порулил на стоянку. Но что теперь? Кому должна быть засчитана победа? Она могла бы быть моей 200-й. На командном пункте, где следили за боем по радио, были удивлены, что ни один из нас не покачал своими крыльями.

Затем появился Нойман. Его полное лицо сияло. Когда я увидел перед собой это переполненное радостью, восторженное лицо, я протянул руку: «Нойман, поздравляю вас с победой!» Мы снова перебазировались. Среди наших аэродромов был Дойч-Ваграм, в нескольких километрах от Вены. Позднее группа переместилась в Фельс-ам-Ваграм. Я выполнил оттуда несколько вылетов, но контактов с врагом было немного. Каждый раз, когда я возвращался из боевого вылета, на стоянке были приготовлены цветы и шампанское. Но я просто не мог одержать свою 200-ю победу. В конце концов это все переполнило мое терпение, и я запретил эти бесконечные приготовления к празднованию «юбилейной» победы.

      Затем опять пришло время менять дислокацию. Я должен был перелететь с I./JG53 в Брюнн, где она должна была быть расформирована навсегда. Я уже сидел в самолете и механик вручную раскручивал рукоятку стартера, поскольку двигатель отказывался запускаться, когда поблизости был замечен вражеский самолет. Остальные уже улетели. Механик снова попытался запустить мой «ящик». Когда и третья попытка закончилась неудачей, я окончательно понял, что на сей раз мне так и не удастся взлететь. Я выбрался из самолета и отправился в Брюнн на автомашине вместе со своим адъютантом и другом Тео Хандшугом.

      Как я и полагал, мы не выполняли никаких боевых вылетов из Брюнна, но там все еще оставалось некоторое количество топлива, а часть самолетов имела боекомплект. Я связался с генералом Дейхманом и описал ему свое положение. Он всецело сочувствовал мне и наделил меня полномочиями продолжать боевые вылеты до тех пор, пока не закончится топливо или боеприпасы. 8 апреля 1945 г. я взлетел, чтобы совершить один из своих последних боевых вылетов, и повел свое звено вдоль Моравы к Дунаю. Я был твердо уверен, что в этот раз все будет хорошо. Мы барражировали в том районе более тридцати минут и были на высоте 4000 метров, когда я увидел ЛаГГ-5. Он был ниже нас и неторопливо направлялся на северо-запад. Я был спокоен, что редко случалось прежде, и дал своим людям распоряжения: «Нойман, вы снижаетесь со мной. Если промахнусь, вы должны сбить русского.

Остальные двое остаются здесь, прикрывают нас и наблюдают за победой!» Это был мастерский пример безупречной победы. Я спикировал позади русского, приблизился к нему снизу, уравнял свою скорость с его и занял идеальную позицию. Я открыл огонь, когда ни о чем не подозревавший вражеский пилот начал пологий левый разворот. ЛаГГ немедленно загорелся и рухнул вниз. По радио полились поздравления. После посадки меня едва не раздавила толпа доброжелателей. 683 боевых вылета, 200 побед! Комендант аэродрома, обер-лейтенант, обнял меня, почти что задушив. Я никогда прежде не видел этого обер-лейтенанта Хандрика, но мы моментально стали хорошими друзьями. Позднее была устроена очень приличная вечеринка.

      Группу расформировали. Я сбил еще три самолета, так что 16 апреля 1945 г. общее число моих побед достигло 203. Когда я взлетал, чтобы выполнить последний вылет из Брюнна, мне еще раз чрезвычайно повезло. Мой самолет набирал скорость и мчался по летному полю, когда я понял, что руль высоты заклинило. И это на скорости 150км/ч. Можно было сделать только одну вещь: убрать газ и позволить самолету продолжать катиться до тех пор, пока он не остановится. Я остановил машину за несколько метров до откоса за пределами периметра аэродрома. Оказалось, что в шарнире руля высоты был зажат гаечный ключ. Нам так и не удалось установить, был ли это саботаж или лишь простая оплошность.

      На командном пункте я узнал, что меня вызывает генерал Дейхман. Я взял «Шторьх» и полетел к нему. Генерал Дейхман в недвусмысленных выражениях дал мне понять, что война определенно и безнадежно проиграна. В Вельсе, недалеко от Линца, я встретил Эвальда и Дюттмана. Они были награждены Рыцарскими крестами. Меня же ждали дубовые листья. Я получил эту награду 17 апреля 1945 г. из рук генерала Дейхмана. Какой был в этом смысл? Три недели спустя война закончилась. После пяти с половиной лет, полных энтузиазма и жертв, после героической смерти многих моих товарищей, мы, оставшиеся в живых, снова оказались в начальной точке.

       Мы были измотаны, но не сломлены, и были готовы начать наши жизни заново. Horrido!

Записан