fly

Войти Регистрация

Вход в аккаунт

Логин *
Пароль *
Запомнить меня

Создайте аккаунт

Пля, отмеченные звёздочкой (*) являются обязательными.
Имя *
Логин *
Пароль *
повторите пароль *
E-mail *
Повторите e-mail *
Captcha *
Май 2018
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
30 1 2 3 4 5 6
7 8 9 10 11 12 13
14 15 16 17 18 19 20
21 22 23 24 25 26 27
28 29 30 31 1 2 3

Спасибо

1 1 1 1 1 1 1 1 1 1 Рейтинг 4.92 (6 Голосов)

Рейтинг:  0 / 5

Звезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активна
 

военная история

Совместный проект LiveJournal и «Кинопоэзии» ко Дню Победы. Живые истории о войне, рассказанные людям их бабушками, дедушками..

«Передай всем, что пока жив»

Хочу рассказать о своем деде, пропавшем без вести в первые месяцы войны, в боях под Ленинградом.  Память о нем всю жизнь хранила моя бабушка, так и не вышедшая больше замуж, потом моя мама, теперь я.  И, как семейную реликвию, бережно передаем из поколения в поколение единственное дедовское письмо с фронта.

Участник зимней финской компании 1939 года, где получил ранение в руку, дед имел право не идти на фронт, но в первые же дни войны с Германией пошел в военкомат и записался добровольцем.

 


Случилось это в августе 1941 года, а уже в ноябре-месяце он был признан пропавшим без вести где-то на Ленинградском фронте.
Привожу текст дедовского письма с фронта, по возможности восстановленное моей мамой, написанное на передовой 4 сентября 1941 года. Ему оставалось жить еще два месяца…

«Здравствуй, милая моя Тася! Спешу послать тебе низкий поклон и крепко целую.  Первым долгом спешу тебе сообщить, что в последнее время жив и здоров. Тася, я твои письма оба получил, за которые тебе спасибо, что сообщила….. много писать не могу, потому что мы все время находимся на фронте и не имеем связи.
Милая Тася, ты пока не волнуйся обо мне, быть может и увидимся,  но судьба моя….не известно чем кончится ….но смертей (?)….  очень много, а опасность каждую минуту, война совершенно другая………………………..(много затерто)…..  я пока жив….что доченька?.......
Тася, погода очень плохая, приходится быть на улице, пасмурно и холодно. Теперь, Тася, напрасно ты послала мне посылку, я ее не получил.  
До свидания. Целую крепко-крепко. Павел.  Передай всем, что пока жив.»

Такое письмо. Сейчас пытаюсь отыскать хоть какие-то концы, нащупать хоть какую-то ниточку ,где то место, где сложил голову мой дедушка. Изучаю поисковые сайты, посылаю запросы в военкомат, ЦАМО.
 Из документов удалось узнать, что уже 5 августа 1941-го  дед в составе команды 30 был отправлен из     военно-пересылочного пункта  приемо-распределительного батальона 36-й запасной стрелковой дивизии на  Ленинградский фронт. Пока все.

Сложная обстановка на фронтах Великой Отечественной войны 1941-1945 годов не позволяла точно установить судьбу некоторых военнослужащих, поэтому они были учтены пропавшими без вести.»


 

Памяти моей Мамы и всех жителей блокадного Ленинграда


На снимке: две учетные Карточки на мою Маму с разными отчествами и с разными данными по детдомам. Поправка карандашом на «правой» карточке («Федоровна» над «Филипповной») сделана в 1948 году.

Время, увы, рано или поздно, разрушит любые монументы и военные мемориалы, а ангажированные историки ещё не раз исказят прошлое и перепишут заново школьные учебники.

Моя прабабушка – Масленникова (урожденная Аристова) Надежда Николаевна, 1872 года рождения, пережив немецкую оккупацию, арест за помощь партизанам, пытки (в 70 лет!) и расстрел вместе с пленными красноармейцами на окраине Вырицы (к счастью, её только ранило и завалило трупами), несколько лет, начиная со дня снятия блокады, разыскивала свою внучку Надю (мою маму).


На снимке - Масленникова (Аристова) Надежда Николаевна, снимок сделан в фотоателье Зубкова И.Н. в 1913 году
Надо отдать должное моей прабабушке: несмотря на свои годы, ранения, похоронки, отсутствие крыши над головой и послевоенную разруху в стране, она отбросила всё и начала поиск внучки.  Сначала у Надежды Николаевны появилась «достоверная» информация о гибели моей мамы под руинами дома № 243 на ул.Лиговской. Но старая женщина просто не поверила в это и продолжала день за днем опрашивать тех, кто мог знать хоть что-то о её внучке. Месяцы спустя она получила данные о том, что раненую девочку по фамилии Масленникова вместе «с каким-то детдомом» эвакуировали по Ладоге, но катера с детьми были потоплены фашистами. Нашлись даже очевидцы тех событий и родственники погибших якобы вместе с моей мамой деток.

Но Надежда Николаевна вновь не поверила – ни документам, ни очевидцам, ни родственникам. И вот в 1946 году ей удалось найти «Карточку беспризорного-безнадзорного» моей мамы. В карточке было отмечено, что 22 апреля 1942 года Масленникова Надежда Федоровна попала в приемник-распределитель 21 детдома, а оттуда 13 мая 1942 года была направлена в 93 детдом.

Снова поиски и вспыхнувшая с новой силой надежда: как выяснила моя прабабушка, в 1942 году 93 детский дом был эвакуирован из Ленинграда в деревню Мордвиново Ёлнатского сельсовета Юрьевецкого района Ивановской области. Как добиралась туда 74-хлетняя женщина – это отдельная история. Но обойдя все детдома и приемники-распределители района, она не нашла даже следов своей внучки. Воспитатели Мордвиновского детдома (так стал называться Ленинградский 93 детский дом) предположили, что девочка могла оказаться на одном из потопленных на Ладоге катеров или быть похороненной в одной из многочисленных безымянных могил, где навсегда упокоились маленькие блокадники, умершие ещё в дороге.

Выслушав эту информацию, Надежда Николаевна вернулась в Ленинград и… снова приступила к поискам! И вот в 1947 году она находит в архиве ещё одну «Карточку беспризорного-безнадзорного» на Масленникову Надю. Правда, отчество ребенка в ней было иное: «Филипповна» вместо «Федоровна», но остальное всё совпадало! Из этого документа следовало, что ребенок был распределен в 22 детский дом, с которым эвакуировался 15 июня 1942 года в Куйбышевскую область в г.Сызрань. И вновь Надежда Николаевна отправляется в дорогу.

Моя Мама. Детдом г.Сызрань, 1948 год

Поиски оказались непростыми, тем более что большинство воспитателей 22 детдома к тому времени сменились по объективным причинам – многие из них умерли от блокадных ран и перенесенного голода, кто-то вернулся в Ленинград, кого-то перевели в другие детдома. Сами же детки тоже оказались разбросанными по разным учреждениям. Бабушке сначала сказали, что её внучка погибла ещё на Ладоге, потом сообщили, что скорее всего девочка умерла от ран в эшелоне и была похоронена вместе с другими умершими детьми на каком-нибудь безымянном полустанке в общей могиле.

Потом нашлась запись об… усыновлении Нади Масленниковой как «круглой сироты». К сожалению, документ был подпорчен водой и фамилию приемных родителей было невозможно разобрать. Прабабушка обошла всех сызранцев, кто в те годы усыновлял детей-блокадников, даже навестила тех усыновителей, кто переехал на новые места жительства! Но всё было напрасно! Война буквально добивала старую женщину, отнимая у неё надежду отыскать внучку среди живых.

Но война просчиталась: в августе 1948 года в одном из детских домов моя прабабушка нашла-таки ребенка. В тот день Надежде Николаевне Масленниковой исполнилось 76-лет! Как она потом говорила – это был самый памятный её день рождения и самый бесценный подарок, который она когда-либо получала в своей жизни. А прожила она на этом свете 100 лет...

Что ещё добавить к этой заметке, написанной по рассказам моей прабабушки? Только одно: вечная память и низкий поклон всем, кто уберег мою маму и тысячи других, как она, «беспризорных-безнадзорных» блокадного Ленинграда!

Назло войне наш Род не прервался и на свет появилась я.
1961 год, пос. Вырица Гатчинский р-н Ленинградской области, дом прабабушки, я с Мамой


 

Мой дедушка Михаил Пантелеевич Кропивянский был замечательным человеком. Умным, сильным, добрым и очень надежным. Думаю, что до сих пор в городе, где он прожил вторую часть своей жизни - в Луцке, его вспоминают добрым словом. Да и не только там. Хороший был человек.
До моего рождения он был военным, но как раз уволился из армии дабы помочь с воспитанием моим родителям и бабушке. Поэтому не только первые 3 месяца жизни, но и вплоть до его ухода, я чувствовал его заботу и защиту.
В 1999 году я обнаружил его дневник, который он вел, создавая что то типа небольших мемуаров, как раз те 3 месяца, что уволился из армии и нянчился со мной. Я издал небольшую книжку и подарил ему. Он очень обрадовался. А я....а я жалею лишь только о том, что его дневник был очень коротким. Ему было что рассказать и было чем поделиться.

Сейчас эта небольшая книга передо мной и я хочу написать несколько строк из нее. Про войну... Он не участвовал в военных действиях, да и не мог в принципе (родился 23 ноября 1928 года), но война не прошла и мимо него.
20 июня 1941 года он с матерью Христиной Максимовной, сестрой Надеждой и братьями Владимиром и Павлом продали дом и все хозяйство в Омской области, где тогда жили и собирались переехать. Отец - же Пантелей Михайлович поехал чуть раньше - обустраиваться на родину - в Одесскую область. Там решено было купить дом и начать новое хозяйство.
Как Вы понимаете, выехать из Омска не получилось. Мой прадед ушел на свою третью войну, а пробабушка с детьми осталась в Омске, где не было ни кола, ни двора. Было очень непросто, но справились.
Смогла занять поруразрушеный дом в селе Никольское и восстановили его.
Старшего брата Павла в 17 забрали в армию, и как отличника отправили в Омское пехотное училище (он пропал без вести, и мы так и не нашли о нем сведения, хоть я ищу до сих пор). Деда же моего определили почтальоном,бесплатно почти, но хоть что то семье перепадало.
Дальше - строки из дневника, потому что это надо просто прочувствовать....:
"... Все меня уважали в селе, я был тихий, исполнительный, не хулиганил, но это до поры до времени. Захожу в дом, приношу письмо, а тогда это были знаменитые фронтовые треугольники, т.е. сладывался лист бумаги без конверта и без клея, адрес - и вперед, полетело к родным и близким. Хозяева довольны, благодарят, что Миша принес весточку от сына, от мужа, от отца.
Но уже к концу зимы начали приходить похоронки. Это извещения на официальном бланке от военкомата или воинской части с сообщение, что ваш сын или муж Иванов Иван Иванович погиб, защищая Родину. Вот тогда то я стал получать проклятия.
Придет такое сообщение, и я иду до своего дома через все село и слышу крик в том доме, куда я отнес извещение. Никогда не забуду, как принес похоронку Варе Широковой, сосем молодая женщина осталась с самого начала войны вдовой, а не руках 5 сыновей-малолеток. Что она увидела до этого и после этого? Этих детей растили и кормили всем селом, они спали в бурьянах, ели что попадет, кто подаст, одевались у кого что есть и что давали".
Вот такая она война тоже была....


 

По сколько я родился после войны в 1952 году, поэтому мои представления о ней лежат у меня в сознании не только из прочитанных книг или из документальных и художественных фильмов, но и из рассказов моего отца, деда по маминой линии, родных дядек и иных людей. На основе всего
этго родилась «Поэма о танкистах», некоторые стихи и «Баллада о победе», которая издана в книге «В неведомое». Излагая по порядку, начну с отца.

В 1943 году моему отцу ещё не исполнилось семнадцать лет, но вместе со старшими друзьями из села Лыченцы – это в Ярославской области – он
прибыл на призывной пункт города Переславля. На призывном пункте он прибавил свой возраст, (свидетельства о рождении оставил дома) а друзья подтвердили, что с ним они одногодки. Так отец с Иваном Бологовым – мой дядька по маминой линии – попали на Дальний Восток, где открывался
второй фронт с Японией. А что же было с моим дедом Семёном Матвеевичем Дружечковым?

Из рассказа отца выплывает печальная сторона военного времени. Вся его горечь состоит в том, что как же невыносимо жутко и страшно оставлять мужику свою большую семью. В 1941 году уже ушли два его сына на войну, а Семён Матвеевич призывался после них и в доме оставался мой отец, которому 14 лет и младше его ещё пятеро детей. Представьте переживание родителя оставляющего своё гнездо и можно сказать с птенцами. И дед знал, понимал, что их  ожидает голод и тяжкий труд для жены Марфы. И на призывном пункте в Ярославле у деда случился обширный инфаркт и его отправили обратно в Переславль. Мой отец ездил к нему в больницу и успел получить от него напутствие и наказ о том, как надо жить, каким быть в жизни человеком.

Печальные, жутко печальные картины выплывают в рассказах людей. И жуть их представляется не только реалиями фронта – атаками под кинжальным огнём противника или окопным рукопашным боем, или ковровой бомбёжкой, а и иными факторами. Да, именно, не только жуть в завывании авиабомб, их разрывов и не только в свисте пуль над головой, а и в ином, так же невыносимом, состоящем из многих и многих чувствительных для человека жизненных ситуаций, как ситуация с дедом Семёном. Дед с тяжёлым сердцем оставлял семью и представляю его ненависть к фашистам, и как бы он воевал на фронте. Я уверен, если ему суждено было бы погибнуть, то настоящим героем на самой передовой линии. И своему сыну Лёльке, в больнице перед смертью, дед Семён дал на жизнь мужские напутствия. Не зря Лёлька и пошёл добровольцем на фронт в шестнадцать лет, прибавив себе к возрасту лишних полгода. Мой отец прошёл краткий курс на пулемётчика и потом был сержантом и командиром пулемётного взвода. О войне с Японией он рассказывал мне часто и всегда
со страшилкой, и мной, пацаном, всегда воспринималось яркими впечатлениями.

Например, лежат они с Иваном по одну сторону Амура за камнями, а с другой стороны пули, пули над головой и по камням, от которых осколки в разные стороны летят. А Амур то надо форсировать. И отец с Иваном обсуждают. – «Иван, а ведь нас сейчас убьют». А Иван ему озабоченно вторит: «Лёлька, когда в атаку побежим, ты виляй из стороны в сторону и пригибайся ниже». И теперь, со временем, я думаю, что всё правильно – действительно пуля-дура, где-то промахнётся. И ещё, что же здесь удивляться испугу или страху необстрелянных парней, которым ещё и двадцати лет нет. Тем не менее, и бежали к берегу, и садились в лодки, переплывали на другой берег и оказывались в окопах японцев. Правда, спасала авиация, которая передислоцировалась с Западного фронта.
Опытные лётчики превращали в тесто линию обороны японцев, но японцы, оставаясь в живых, отчаянно оборонялись и вкус пороха Леониду с Иваном отведать пришлось. Рассказывал отец и о пленных японцев. Отношения к ним было лояльное – не то, что концлагеря Гитлера расположенные на территории Европы. Пленных немцев я видел в 1963 году в городе Новотроицке Оренбургской области, которые строили соседний дом. Тягостного впечатления пленные у меня не вызывали, потому что, хоть и под охраной, вид у них был благополучный и это удивляло. Со слов отца – пленные, скорее всего, отъявленные фашисты и с большим сроком осуждения. А концентрационные лагеря Гитлера у каждого нормального человека вызывают ассоциацию с временами варваров первого тысячелетия.
Много ужасного мы знаем о всех лагерях, но вот, из романа «Вечный зов» писателя Анатолия Степановича Иванова есть такой сюжет, где просто поразило одного из героев тем, что увидел надпись на воротах главного входа в лагерь Бухенвальд. (По верху ворот шли какие-то буквы. «Ob es recht hat oder nicht — es ist mein Vaterland», — прочитал Василий и поглядел на стоявшего рядом Губарева. Тот чуть скривил губы и вполголоса перевёл: «Право оно или нет — это моё отечество»). Кстати, эта надпись принадлежала для солдата Германии, а с внутренней стороны ворот была надпись «Каждому своё». То, что герои прошли уже через муки ада Анатолий Иванов, условно, как бы нивелирует в сравнении с циничным смыслом этой надписи. (Василий просто ужаснулся её откровенности.
Он стоял и думал, что же это получается? Не важно, что их отечество попирает правду и человечность, чинит на планете разбой и невиданные зверства? Это их отечество… Не важно, что льётся реками человеческая кровь, разрушаются в пыль и прах города, в газовые камеры сотнями и тысячами загоняются даже женщины и дети… Это делается во имя их отечества! Что же это тогда за отечество такое? И люди ли живут в нём? И неужели непонятно, что государство, исповедующее подобные нравственные принципы и воплощающее их на деле, враждебно человеческой природе и самой жизни, оно долго не выживет, оно обречено…). Трудно представить даже трёхдневный голод и при этом работа и ночлег в холодных бараках. Какая же стойкость и сила характера должна быть в людях!

Но, вот, Николай Некрасов в стихотворении «Внимая ужасам войны» упоминает о войне 1812 года.
В этом стихотворении говорится о страданиях матерей России провожающих своих сыновей на войну. А войны были кровопролитные и с Наполеоновской армией, и впоследствии с Турцией.
И в связи с этим слышится мне разрывающий сердце вой толпы женщин провожающих сынов, дочерей и мужей на Великую Отечественную войну двадцатого столетия или видится мне эта же толпа женщин на дороге, но в тягостном размышлении. Долгий, долгий был путь для всех до дня победы.
А что означала победа иным? Победа иным и в радость была, и их судьбой ещё ярче раскрывала трагедию войны. Война не только убивала, но калечила и физически, и морально. И солдат с содроганием думал, как его встретит молодая жена и встретит ли? Какой из него работник? – Это важно было для самого солдата. Но вот, случай на передовой, когда осколком солдату калечит руку и он, рыдая, непрерывно говорит другому солдату: «Смотри! Как я теперь плотничать буду? Смотри, правую руку то покалечило, рабочую, а я ведь плотником хорошим был. Смотри!». Эти слова из художественного фильма «Вечный зов», поставленного по произведению Анатолия Иванова, и прозвучали настолько сильно, что запомнились мне дословно. К тому же, это касалось лично меня, потому что мой дед маминой линии Матвей Андреевич Бологов воевал на Белорусском направлении фронта и во время боя при взрыве гранаты ему оторвало по локоть часть правой руки. О нём я упоминаю в «Балладе о победе» в книге «В неведомое». А солдату домой приходить и поднимать семью надо. Семьи до войны у многих были большие. Но деду Матвею повезло, он был председателем сельского Совета. И всё же, пришлось научиться писать левой рукой и работать. Ведь сельский Совет – это одно, а домашние дела никто не заменит. Я хорошо помню – у него в сенях, у нас в Ярославской области называют мост, стоял деревянный верстак с деревянными тисками, в которых он сам зажимал брусок или доску, сам одной левой рукой строгал и отпиливал, и после приколачивал. Протезом правой руки он мог только подвинуть, прижать и всё. Конечно же, в тяжёлой, объёмной работе помогал и колхоз, и старшие дети. Но приходили с войны и без ног или без обеих рук. А приходилась ли кому-либо из вас оказывать помощь такому ветерану Великой Отечественной Войны, помощь не простую – помощь в общественном туалете города? И мне мой тесть рассказывал о произошедшем с ним случае. Случай в жизни для человека обыденный, но у ветерана не было обеих рук.
Стеснительный вы или брезгливый никого не волнует. Тесть спокойно и ширинку расстегивал и снимал штаны, и на толчок усаживал. Вот такие трагедии войны. Много солдату на войне, особенно пехоте, досталось прошагать и на себе протащить всевозможное вооружение и боеприпасы, что после войны молодые парни носили на ногах вздутые из-под кожи вены толщиной в палец и умирали от болезни этих сосудов. Об этом мне рассказывала о своём сыне пожилая женщина. Знакомство с ней было случайным и очень давним, но запомнилось. Представьте необыкновенную радость встречи с сыном, пришедшим живым из пекла домой и через некоторое время дома, в обстановке тишины и покоя сын умирает. Это ли не жуть? И страшнее этого случай, когда в селе или в деревне оказывался дом отмеченный предательством или дезертирством. Семья становится, словно прокажённой, а уехать куда-либо тогда было невозможно. Так, к примеру, случай правдивый. Выследили в лесу дезертира, где он жил в землянке и арестовали. Это произошло в деревне Ченцы, где жил дед Матвей  Андреевич Бологов – он уже работал председателем Лыченского сельского Совета и его сын Иван Бологов, что Воевал с моим отцом в Японскую, повёз дезертира в Переславль и при въезде в лес – на Волчихе – он его застрелил. Оправдание Ивана замалчивалось тем, что якобы тот дезертир пытался убежать, а на деле Иван ссадил дезертира с телеги, отвёл на край поляны и сделал своё дело, как бывший НКВдэшник. Они с отцом Леонидом Семёновичем служили после войны с Японией в НКВД – в лагерях Колымского края. А родные расстрелянного отомстили Бологовым тем, что во время грозы подожгли их дом. Почему такое подозрение? А всё просто. Дом запылал одновременно со всех сторон с такой силой, что Матвей Андреевич с Ульяной и со всей большой семьёй еле успели выбраться из дома. Вот такая победа после войны досталась деду. Было голодное время, а в семье, ещё были младшие моей мамы – мама с 32 года – четверо детей и старше её сестра Тамара с Иваном.
И остались они все без дома. Это уже был сорок седьмой год, а ранее – в 45 году – в дни Великой Победы, Матвею с Ульяной пришлось испить горечь утраты, которая раскрывается в «Балладе о Победе» и раскрывается темой всего этого повествования. Раскрывается тем, что эхо войны ещё только, только отразилось от стен поверженного Рейхстага и своей смертностью продолжало, сквозь победные салюты, набатом звучать в душах солдат. Какая жуткая обида! Был 1945 год – Великая победа, Но банды Бандеры, скрываясь в укромных местах, временами выползали и творили своё чёрное дело. Александр Бологов – победитель – погиб не в бою, а словно от укуса змеи. Но, возможно, он и принял последний бой, если враги встретили его в лесу открыто, ведь он был один. Его похоронили в братской могиле этой местности. В эти же сутки от рук бандитов погибли, ещё многие Советские воины и им на этой могиле была установлена стела с именами и фамилиями. Интересно бы узнать стоит ли ныне эта стела или её снесли? В каком-то году Польские руководители приглашали всех родных, на эту братскую могилу к памятному дню победы над фашизмом.
Братские, братские стелы…
Бьёт нам призывный набат.
Впишем в баллады, в новеллы –
Помним тебя мы солдат!
И сегодня жуть войны продолжает нас калечить. В день победы крикнем мы: «Русь держи на страже плечи»!
Вячеслав .Дружечков 09.05.17г.


 

Моему отцу посвящается.

- А у нашего немца есть пистолет!
- А у нашего – автомат!
- А у нашего…
Мальчишки всегда хвастались своими отцами или старшими братьями – они у них самые сильные, самые храбрые, самые-самые. Ничего удивительного. Но трёхлетние Сашка и Серёжка спорили не о своих братьях. В псковской деревушке Дуплищи в конце 1941 года размещалась небольшая немецкая часть. Солдаты – по двое, по трое –квартировали по деревенским избам. Вот своими «квартирантами» и хвастались несмыслёныши.
У пятилетнего Женьки, слышавшего их спор, мозгов было побольше:
- Мой папка вернётся и прогонит всех ваших немцев!
- А мой на танке приедет!
- А мой – на самолёте!
Ну что с них взять… Малолетки, одним словом…

Женька для себя всех немцев разделил на три группы.
Первые – страшные.
Когда в конце июля последние красноармейцы скрылись за околицей, над деревней повис страх. Нет, не так. Страх поселился в каждом доме. Деревню можно было переименовывать. Беда в том, что так можно было именовать каждый советский город или деревню, ожидающие фашистов. Страх. Что там завтра будет? Какие они – немцы? Сашка с Серёжкой божились, что видели немцев в лесу. По их словам, те были огромного роста, с длиннющими руками. Разница в том, что у Сашки они выходили с двумя головами, а у Серёжки – с тремя.
Врали, конечно. У немцев, проехавших к вечеру по деревне на мотоциклах, было по одной голове. Покрытые пылью, грязью, молчащие, ощетинившиеся пулемётами, они несли страх одним своим видом. И грохочущие следом танки – тоже. И машины… И даже собаки, сидевшие на цепи, прекратили лаять и только глухо рычали, оскалив клыки.

Другие немцы, появившиеся в августе, были тоже страшные. И ещё наглые. Они заходили в каждый двор, брали, что хотели, стреляли собак и требовали «шнапса». Их, правда, вскоре отправили на фронт.

Ещё Женька узнал, что в лесу живут такие люди, которых называют «партизаны».
При приближении немцев с десяток мужиков из окрестных деревень ушло в лес. По слухам, им прислали из города, из райкома, командиров. Бабы у колодца говорили, что деревенские мужики ещё держатся, а городским-то, того, непривычно всё: и спать приходится на голой земле, и еда не такая, как в райкомовской столовке.
Как-то ночью Женьке приснилось, что мамка в сенях с кем-то ругается. Утром она заплаканная сидела на кухне. Женька подошёл, прижался, обхватил её ногу:
- Ну что ты? Маааам!..
- Ох, Женечка, - вздохнула мама. – Корову у нас забрали.
- Кто?
- Коровники, - и видя непонимание в глазах сына, пояснила. – Да партизаны, будь они неладны.
С этих пор в деревне к партизанам относились с неприязнью. Те появлялись ночами и каждый раз требовали какие-нибудь продукты.

В сентябре пришли те, кто уже побывал на фронте. После госпиталей, в ожидании переформирований, солдаты расселились по избам. У Женьки жили Курт и Август. Они совсем не походили на других немцев. Курт помоложе, Август – постарше. Не такой старый, конечно, как дед Егор, но Женьке он казался стариком. А самое интересное происходило вечерами.
Немцы приходили, снимали шинели, и Август садился к столу. Он доставал из мешка всякие вкусности и начинал колдовать: отрезал два тоненьких кусочка хлеба, намазывал их смальцем, сверху клал сыр, сало, мясные консервы из жестяной банки, твёрдую-твёрдую колбасу, ещё что-то. Получались два здоровенных бутерброда. После чего Август командовал:
- Kinder, kommt zu mir!
«Киндеры» - Женька и его старший брат Игорь – кубарем скатывались с печки, хватали бутерброды и спешили в другую половину избы. Больше всего Женьке нравилась колбаса – её можно было мусолить во рту хоть целый час!
Ещё Женька любил, когда Август катал его на коленях. Он сажал мальчишку к себе лицом, брал за руки, и – «По кочкам, по кочкам, зелёным лесочком…», только на немецком. А потом Август говорил:
- Ich habe acht Kinder zuhause.** – И загибал Женьке пальцы: – Marta… Paul… Klaus… Anna… Marie… Diter… Alexander… Lena… - И вздыхал: - Wozu brauche ich diesen Krieg?
А Курт никогда не давал бутербродов. И Женька решил, что Август хороший, а Курт – жадный. Но страшными, как те, первые немцы, они не были.

Как-то октябрьским вечером, когда дома были только мамка да Женька с Игорем, в избу ввалился Васька-полицай с бутылью самогона и здоровым шматом сала. О чём они говорили с мамкой, Женька не слышал. Мальчишки прибежали на кухню, когда там раздался какой-то грохот. Васька сидел на полу и, матерясь, орал на мамку:
- Сука! Ты так с представителем власти, да? Да я… Да мне стоит только шепнуть , что твой мужик в Красной армии воюет, тебя вместе с твоими выблядками сразу расстреляют! Да ты, сука, ещё будешь у меня…
Никто не услышал, как вошёл Курт. Он схватил щуплого Ваську за шкирку, поднял с пола, дотащил до двери и пинком вышвырнул вон. А мамка, придерживая на груди блузку, убежала на другую половину избы и долго там почему-то плакала.

В ноябре Женька понял, что и немцы, и русские бывают разные.
Морозным утром их выгнали – всю деревню, все 60 дворов – к комендатуре. Возле неё стояли сани с привязанной к ним голой молодой женщиной лет 20-и. На деревянной доске, висевшей на шее, было написано «Partisane». Пьяный полицай из соседней деревни, сидевший в санях, объяснил, что она подожгла у них конюшню. Пару вёрст от той деревни женщина бежала по снегу босиком. Теперь её, как лошадь, привязанную к саням, гнали в районный центр, в Пустошку. До Пустошки 14 километров. Если она, конечно, добежит.
Женька в первый раз увидел голую женщину. А Август, стоявший рядом, качал головой и повторял: «Nein! Nein!»

В декабре в речи немцев всё чаще стало звучать слово «Москау». Кто-то из них хмурился, кто-то ругался, третьи молчали. Август, сотворяя очередной бутерброд, повторял: «Hitler kaput” и “nach Haus”***. И –как молитву: «Marta… Paul… Klaus… Anna… Marie… Diter… Alexander… Lena…»

… В предновогоднюю ночь Васька-полицай вышел во двор по малой нужде. Привычно посмотрев на соседний дом, он в который раз подумал о своей соседке: «Ай да Машка! И фигурка, и грудь! А бёдра… Не то что его Глашка… Расплылась, как корова жирная… Если бы не этот немец, он бы Машку тогда так бы оттарабанил!» Боковым зрением Васька отметил какое-то движение во дворе напротив. «Что, дед Егор тоже по малому делу, что ли, вышел? Да нее, силуэтов-то несколько. Кто это может быть? Комендантский час, как-никак. Неужто партизаны?»
Васька метнулся в избу. Схватил винтовку. Выскочил на крыльцо. Прицелился. Нажал на курок. Звук выстрела. Лай уцелевших собак. Васька передёрнул затвор. И тут - вспышка в соседнем дворе. И - удар в грудь. Больше Васька ничего не видел. И не слышал. Ни криков проснувшихся немцев. Ни очередей их автоматов. Ни убегающих в лес партизан. И даже привычные мысли о Машке его оставили. Навсегда.

Утром всех сельчан опять согнали к комендатуре.
Ровный строй немцев – с одной стороны крыльца, полупьяные полицаи, приехавшие на трёх санях из Пустошки – с другой, а в центре, на крыльце – дед Егор, со следами побоев на лице, и Лизавета, мать Сашки. Перед крыльцом стояли немецкий капитан и полицай-переводчик. Капитан говорил чуть лениво и очень тихо, так что разобрать его слов никто не мог. Зато переводчик надрывал глотку вовсю:
- Господин капитан говорит, что великая Германия несёт вам новый порядок, без жидов и коммунистов… Господин капитан не может понять, почему не все готовы принять новые правила… К этим двум людям вчера приходили партизаны… По законам военного времени…те, кто оказывает помощь партизанам…подлежат расстрелу… Но господин капитан понимает, что партизаны – такие же ваши враги…как и враги великой Германии… Потому что они приходят по ночам…и грабят вас, забирая последние продукты… Эти люди не будут расстреляны…
Вздох облегчения пронёсся над толпой селян.
- Но из-за них погиб представитель немецкой власти, - полицай продолжал переводить слова немецкого офицера. – Господин капитан говорит, что эти люди должны быть наказаны…Их дом будет сожжён.
Молчание повисло над жителями. Стало понятно, зачем вокруг Лизаветиного дома стояли полицаи с канистрами бензина. Да как же это, а? Зима в этом году и так неслабая, а впереди ещё и рождественские, и крещенские морозы. А куда денется теперь Лизавета? И дед Егор? И Сашка? А где Сашка?!
- САША !!! – Лизавета метнулась вперёд, но, споткнувшись, упала с крыльца лицом вниз. Попыталась встать, однако подскочивший полицай ударом приклада свалил женщину опять на снег.
Шепоток среди селян умолк. И в наступившей тишине из обречённого дома, стоящего на другой стороне улицы, еле слышно раздался детский плач.
- Саша!!! – И снова удар прикладом по спине.
Смеялся кто-то из полупьяных полицаев, обливавших дом бензином. Голосили бабы. понявшие, что сейчас произойдёт. Царапала снег Лизавета.
- Саша… - От удара по голове женщина потеряла сознание…
- Halt! – раздалось над всем этим хаосом звуков. – Halt!
Полицейские, готовые выполнить любую команду, если она произнесена на немецком языке, остановились. Из строя выскочил Август, подбежал к офицеру и стал что-то объяснять . Тот кивнул, и Август бегом кинулся через улицу.
Плакал Сашка. Причитали бабы. Хрустел снег под сапогами. Под руками Августа трещала доска, которой был заколочен дом. Стонали гвозди. И плакал Сашка. И причитали бабы. И молчали полицаи с канистрами в руках.
Август метнулся в сени, откуда вернулся через минуту, неся на руках полуодетого Сашку. Солдат спустился с крыльца, прошёл двор, вышел на улицу и сел на скамейку возле плетня. Кто-то из деревенских рванулся было к нему, но автоматная очередь взрыхлила снег перед смельчаком.
Август расстегнул ремень, полой шинели обернул плачущего ребёнка. Он качался взад-вперёд, повторял и никак не мог понять, зачем ему эта война. Успокаивая, гладил Сашку по голове и повторял как молитву:
- Marta… Paul… Klaus… Anna… Marie… Diter… Alexander… Lena…
Женька вначале даже обиделся на Августа: как же так, они эту игру вдвоём придумали, только для них, а Август теперь с Сашкой играет? Он тихонечко выбрался из толпы и пошёл через улицу. Никто – ни немцы, ни селяне – не остановил его. Женька подошёл к Августу, одной рукой обнял ногу мужчины и заглянулему в глаза. Потом другой рукой обнял Сашку и принялся помогать:
- Марта… Пауль… Клаус… Анна… Мари… Дитер… Александр… Лена…

В январе Августа отправили на фронт…


*- Wozu brauche ich diesen Krieg? – Зачем мне нужна эта война?
** - Ich habe acht Kinder zuhause – У меня дома восемь детей.
***- Hitler kaput!,.. nach Haus – Гитлер капут!.. домой

© Copyright: Олег Виноградов 60, 2017
Свидетельство о публикации №217101601800


 

Что я знаю о войне? Я, родившаяся через 12 лет после её окончания?
А ведь само моё рождение обязано той войне. Я это открытие сделала только сейчас, когда обдумывала будущий свой рассказ. Если бы не война, меня, возможно, и не было. Не было бы моих четверых детей, не было внуков. Неужели я должна благодарить войну за то, что встретились два одиноких человека через 10 лет после окончания войны и родили меня?

Война сделала одиноким моего отца: его с фронта не дождалась жена. Война сделала одинокой мою маму: муж Василий на войне встретил свою настоящую любовь, как он объяснил впоследствии своё бегство от жены и двоих малолетних детей.

Папа уехал из родного города «куда глаза глядят», скитался по сёлам, жил по квартирам знакомых и незнакомых людей, пока однажды не устроился на квартиру к маминой подруге тёте Шуре. Именно она была инициатором первой встречи квартиранта с «очень хорошей женщиной». Им обоим было уже за 40, но они не побоялись родить меня, хотя маму все отговаривали.

Сначала отняла, а потом подарила двадцать лет тихого семейного счастья им война. Папа помог получить образование моему старшему брату и сестре, их дети стали ему родными внуками.

Но о войне папа вспоминал очень редко. Помню какие-то обрывочные воспоминания: был призван в июле 41 года, воевал под Киевом, попал в плен, потом освобождение из плена, опять фронт. Помню, что упоминал Ивана Кожедуба, очень гордился, что знал лично этого героического человека. Победу встретил в Праге, но демобилизации пришлось ждать ещё почти два года. Только в 47 папа вернулся домой, к жене и сыну. Что было дальше, я уже рассказала.
Что мой папа фронтовик, я узнала перед 25-летием Победы. Учительница попросила прийти на классный час с отцами, которые воевали на фронте. Пришли не все, в том числе и мой отец отказался посетить это мероприятие. Позже я поняла, что для него воспоминания о войне лишний раз бередили душу, ковыряли старые раны, он лишался покоя и сна. Больше я папу на такие мероприятия не приглашала.

Не ходил на встречи и дядя Гриша, мамин брат, который пришёл с войны тяжело контуженным. Дядя Гриша был сапёром. В одной из военных операций он в одиночку обезвредил 100 мин, за что получил от правительства Орден Славы 3 степени. Когда дядя Гриша вспоминал свою фронтовую судьбу, он начинал сильно заикаться –последствие тяжёлой контузии. Поэтому мы о боевом пути дяди Гриши тоже почти ничего не знали.

Ходила к нам в школу женщина, Анна Григорьевна Рамазанова, небольшого роста, худенькая, черноглазая. Работала она медсестрой в нашей больнице. Как оказалось, медсестрой она была и на войне. Помню, что слушали мы её рассказы, затаив дыхание, тем более, что она была удивительной рассказчицей. Она помнила каждую мелочь, каждую деталь, каждое слово спасённого ею солдата. Меня это удивляло и настораживало. «Неужели под свистом пуль и снарядов можно было запомнить, какого цвета были глаза у раненого мальчика и что он говорил, когда она тащила его на себе? »- думала я.

Оказывается, можно. Когда мы отмечали 65-летие Победы, я разговаривала с ветераном, нашим местным художником Николаем Васильевичем Стрельцовым. Он принёс картину, нарисованную им к празднику. На картине был запечатлён бой с фашистами за Кавказ, в котором принимал участие и Николай Васильевич.
-Столько лет прошло, - сказал ветеран,- а я помню всё: озверелые фашистские лица, дым, копоть, грохот орудий, танк, который двигался на нас, как сумасшедший, а потом вдруг остановился как вкопанный. Это один из наших воинов подбил его метким выстрелом из ПТР.

Помню, что в детстве я часто слышала , как взрослые винили войну. Умер дядя Егор – виновата война. Мама моя плохо слышала – опять война виновата. Ноги болят у папы и мамы –снова война. Я спросила маму, почему она винит войну в своих болезнях?
- А кого винить?- сказала она.- Я ведь во время войны подорвалась на мине.
-Как подорвалась? – удивилась я.
-Так,- пояснила мама.-Копали мы окопы, а когда возвращались домой с подругами на подводе, наехали на мину. Одну подругу убило осколком, а нас с Шурой ранило и оглушило. У меня обе ноги были пере​**ты, потому и хромаю, а после контузии ещё и слышать стала плохо.

Помню дядю Васю Мистюкова, возвращение которого домой через 20 лет после войны было фантастическим для села: будто с того света вернулся. А дядя Вася говорил на чистейшем английском языке. Оказалось, что в Англии у него и семья уже была, но он так и не смог привыкнуть к этой стране, и когда появилась возможность ,вернулся в своё село к жене и детям. Он приходил к нам в класс, и англичанин наш, Геннадий Иванович, с удовольствием с ним говорил на английском, и потом переходил на русский язык. А мне после этой беседы очень захотелось выучить чужой язык и так же на нём свободно говорить.

Помню, как меня поразило в детстве страшное словосочетание «без вести пропал». Так мама объяснила мне отсутствие мужа у моей крёстной. «Как может человек просто пропасть?»- думала я. Оказывается, может. Пропал отец мужа моей старшей сестры , даже фотографии не осталось. Только вот эти слова.

Что ещё я знаю о войне? Знаю, что и в нашем далёком ставропольском селе были немцы, а на них напоролись партизаны. Завязался бой. Четыре партизана погибли, но немцы покинули село. Те партизаны захоронены в центре села, и 9 Мая всё село собиралось возле памятника, а Василий Иванович Грузнов много и взволнованно рассказывал о том, как они воевали За всех фронтовиков рассказывал, а я очень внимательно слушала. Сейчас я нашла сведения о Василии Ивановиче, храбром русском воине. У него много наград, в том числе и орден Красной Звезды, и орден Славы, и медаль «За взятие Берлина».

Знаю, что первый жених моей свекрови впоследствии оказался предателем и ушёл вместе с немцами. Звал и её, но свекровь наотрез отказалась. Жених этот и сейчас живёт в Бразилии. Во время перестройки к нему сестра ездила и привезла привет свекрови. Помню ещё одного человека, о котором с презрением говорили, будто он всю войну прятался, а потом, отсидев 15 лет, вернулся в село, но с ним никто не общался и презрительно называли его "этот циркун".

Помню рассказ мамы о немцах, которые ходили по селу и требовали "млеко и яйка" у людей. К ней в хату тоже зашли 2 немца, но, увидев голодные глазёнки двух маленьких детей, отдали им свой шоколад и, показывая маме фото своих детей, немцы едва сдерживали слёзы. Значит, и среди них были люди.

Я много знаю о войне, хотя и не слышала грохота орудий и взрывов снарядов. А что вы знаете о войне?

спасибо


Комментарии могут оставлять, только зарегистрированные пользователи.